Сказать, что никогда он прежде с двоюродным родичем так не обходился, — ничего не сказать. «Корммер его погладил против шерсти, — подумал Ганейг, — а я — держись».
— Лесовоз! — сказал он почти угрожающе.
— Что? — ответил тот.
Ганейг только губы стиснул.
— Хорошо. Держи меня под крылышком, — сказал он. — Но за это — ты меня научишь потом, как это у тебя получается, без щита с пятерыми. Договорились?!
А у Дейди как раз именно не было щита, когда он налетел на людей, что были с Корммером. Дьялвер покраснел, но сказал, что Ганейга учить этому придет время зим через шесть, если тот доживет и если мускулов наберется. «А еще лучше, — добавил он, — учить, как не оказываться одному против пятерых». А на Дейди он не смотрел. Что проку смотреть. И так ясно, что там увидишь.
Угрюмое ожидание, стиснутые губы, и больше ничего.
Хилс тоже вернулся к своим, когда закончили обсуждение, и какое-то время рассказывал, что там было и что нарешали. Он был сам по себе. Он ведь сам не предложил, и было бы странно, если бы его кто-нибудь о чем-нибудь просил, его-то, второго капитана в своей семье. Рассказывая, он ходил, дергая слова в ритм шагам, взад и вперед, и под конец он снял шляпу и запустил ее вбок, на камни.
— Кормайс!!! — сказал он. — И я уверен, он еще и улыбался!
— Подними, — сказал Рахт.
— Что?
Потом он помолчал, ушел с тропинки и отыскал — всего в трех шагах, недалеко улетела — свою шляпу. Она упала на воду и намокла: там коротенький поток от источника пропадал в камнях. Хилс поднял ее — с полей потек сперва целый ручей, а потом вода продолжала капать, затекая под куртку, пока Хилс нахлобучивал ее опять.
— Ну вот что, — сказал он. — Рахи, мне это надоело. Ты можешь сказать хоть одно слово, в котором было бы больше, чем два слога?!
— Облако, — сказал Рахт.
— В этом слове больше двух слогов.
— Пока вы там цапались, в монастырь приходила Открывательница. Я сам видел облако, — сказал Рахт.
Какое-то время Хилс молчал, а потом сказал удивленно:
— Она не могла нас предать. — Он качнул головой. — Да ну, в самом деле. Про нас ведь и рассказывать нечего. Вот они мы, как на ладони.
— А может, мы и перепутали, — сказал Рахт. — Может, это какой-то монах с паром упражнялся.
— Может, — сказал Хилс.
Если бы он не был Хилсом, он бы мог сейчас сказать: «Что ж ты другим не передал, чтоб поглядели тоже? Вдруг кто верней смог бы разобрать».
Но он был Хилсом…
— Если это была она, а Сколтис ее не видел,
— А что — она должна была к нам прийти? — сказал Рахт.
В эту ночь, после того как от костров накрутилось вокруг уже достаточно собственного дыма, чтобы посторонний был незаметен, сторожа приметили, что с воздухом в долине стало неладно. Неладным было то, что он сделался правильным воздухом, обыкновенным — они не смогли б объяснить точнее. Попросту говоря, какая-то часть дымного воздуха перестала исчезать из-под власти заклинаний, оставляя привкус (почему-то) во рту, как будто кислого наелся. Разобраться с этим удалось вовремя, но десятка два человек все-таки отравились. Правда, поняли они это только утром. Это уж так всегда — если дохнуть отравы не очень помногу, заметишь ее не раньше, чем в голове зашумит, а шуметь она начинает постепенно и валит с ног часа так через два. Из десяти частей отравного воздуха повязка, если правильно приготовлена, пропускала одну, но все-таки ведь пропускала.
Не приглядывай тут никто и не обрати внимания вовремя — к утру все они могли бы свалиться, только укладывай. Ну а так — до рассвета над долиной крутились свои и чужие заклинания, сбивая друг друга, потом только свои, потом Долину Длинных Источников заволокло опять ощущение кислого во рту, порошком развешанное в воздухе. Представить себе эту ночную битву, похожую на перестрелку лучников перед сражением, может всякий, — но уж поверьте, там не было никакого щегольства вроде того, как нынешние застрельщики ухитряются перебить тетиву у чужого лука или срезать султан у княжеского коня на уздечке над головой, никаких представлений, нет, там все было всерьез. И злости эта битва им порядком прибавила, битва, которой не бывает там, где люди сражаются честно — так, как должна случаться война, битва, в которой никто не погиб, но люди, вот так отравленные, и в уме могут потом повредиться, и болеют от этого долго, и мало ли что.
Злость кипела в них молча. А вокруг своими тяжелыми шагами ходил Метоб — бог ярости, воинского безумия, и время от времени ухмылка, похожая на оскал, трогала его лик.
Перед рассветом Сколтис, сын Сколтиса, сказал так:
