Яростное, всходило на небо солнце. Среди военных богов был один такой, которому — если округа или племя объявляли войну соседней округе или племени какому-нибудь — приносили жертвы тоже, но не для того, чтобы он пришел, а для того, чтобы не приходил.
Потому что — говорили йертаны — на свете есть очень немного войн, ради которых стоит призывать Метоба.
Анх победил его. Но боги, если они действительно боги, не исчезают просто потому, что побеждены.
Когда-то — утверждает легенда — Метоб, Безумец, которого тогда звали совсем иначе, повелевал одним из двух племен, которые, соединившись, назвали себя йертан — «род мужей».
Вожди поклонялись ему. Зимою, когда приходило время снов и праздников, они призывали его, и он приходил, — во всяком случае, маска его приходила уж точно и забирала с собой порою кого-нибудь, кем вожди были недовольны.
Людоед, Живущий На Севере.
Анх, Победитель Метоба, связал его клятвой, укоротившей его могущество над людьми; а укорачивать могущество вождей над собою людям пришлось уж самим.
Вэгомис, бог богатства, кое-что может порассказать об этом.
Во времена Гэвина владычество Метоба было позабыто так давно и прочно, что иных имен, кроме «безумец», люди и не помнили за ним. Почти.
Согласно легендам, он живет на севере, в вечных льдах, где полгода не всходит солнце.
Он никогда не улыбается и смеяться не умеет тоже. Его ухмылка больше похожа на голодный оскал, чем на смех.
Из страны Метоба приходят зима и морозы. Там ледяные демоны шарахаются от него или повинуются ему; там он бегает между торосами на своих лыжах, и метели рождаются, когда он встряхивает бородой на бегу.
Говорили, что Лур смеется, идя на битву, Эрбор спокоен, а Метоб рычит, как зверь.
Ему подвластно любое оружие. Но предпочитает он все-таки то, которое убивает много и подряд.
Мать моей матери говорит, что видела его однажды с огнеметом в руках. Он поливал джунгли пылающей смесью «джостик» и орал во весь голос, за ревом пламени его голоса все равно не было слышно, каска у него сбилась на затылок, пот заливал глаза, но ему, наверное, было уже неважно, видит он что-нибудь перед собой или нет.
Может быть, бабушка просто шутит.
Сколтису полагалось сказать еще что-нибудь, вроде:
Люди говорили, что Гэвин ведь тоже не сказал об этом ни слова возле Чьянвены, и ничего не случилось.
А другие говорили, что форт Чьянвена все-таки слишком далеко на юге.
А третьи говорили, мол, дело не в том, что говорят люди, и даже не в том, чего ждут боги.
Потому что человек скажет то, что ему положено сказать, и то, что ему хочется сказать, и то, что ему суждено сказать, и эти три вещи всегда совпадают, потому что это и есть — филгья…
И бог придет или не придет, когда суждено.
В любом случае никто не сказал ему, что он приглашен, но и того, что его не приглашают, тоже никто не сказал.
Метоб — чудовище. Но мать моей матери говорит, что, если бы тот парень с огнеметом не сошел с ума в джунглях на острове Кираи-Лусон, она была бы мертва, а так ей удалось спастись, ей и еще четверым.
Вообще у бабушки в последнее время лучше не спрашивать, что такое Метоб, и что такое Второе Сиаджа, и все прочее, что она знает (а она знает почти все), оттого что когда она принимается вспоминать, то начинает вспоминать свою молодость, и начинает разговаривать на языке, которого я не понимаю, а потом хмыкает и говорит, мол, и не надобно мне понимать, потому что на свете есть слова, какими неприлично разговаривать не только молодой девушке, но и мужчине.
Сейчас я перестану болтать зря.
Сейчас я закрою глаза, и передо мной снова будет монастырь, над которым протянулся в небо Эрбора.
Наверное, я просто оттягиваю время, потому что я не из героев, о которых рассказывают легенды, и мне страшно.
Анх, Дикий Гусь, — сегодня щедрыми словами было сказано о твоем копье! — прошу тебя, будь здесь, и, может быть, тебе придется побеждать вновь…
На рассвете в тот день ловцы в каждой дружине запели-заговорили «воодушевление дружины»; это такая песня, в которой арфа не нужна, а часто бывает не нужно и то, чтобы кто-нибудь понял слова. Все это были разные песни. Большею частью хорошие песни и сказанные так, как подобает. И прозвучавшие вместе, они могли бы двинуть на бой стадо овец, мирно пасущихся на лугу, а не то что дружины, распаленные до того, что видимое их спокойствие просто-таки светилось белым светом, как железо, когда оно почти плавится — что самый последний после бурого, красного, оранжевого и соломенного, самый горячий, убивающий свет.
Чувство нереальности, все нараставшее в Сколтисе, сложилось именно с этими звуками (постороннего ужаснувшими бы нестройностью, если бы не ужаснули смыслом) азаставило наконец его сознание заметить себя и облечь в слова.
