Слепой боец полностью

Неугомонный Эйб, сын Кири, с Пастбищного Мыса, все ж таки залез туда и сбил со стены, метнув топорик (это у него был уже последний), человека, который пытался взять его на копье, спрыгнул — Эйб, конечно, — а следом за ним и рядом взобрался еще Палли Длиннорукий — с Пали Кашей его не путайте, хоть они и были дальние родственники, — и вот вдвоем они поднялись еще на тот последний локоть расстояния, который вел вверх в проломе и который до того стоил стольким жизни, и здоровья, и чести.

Монахи, отбивавшиеся там, пустили в ход свои рагды и копья, и когда Эйб повернулся — потому что ему ведь нужно было рубить на одну сторону и держать на другую, оказалось, что давешний крюк все-таки оставил полосу в чешуях его доспеха; а сзади свистнуло, вращаясь, летучее кольцо и врубилось ему в спину. Эйб упал, но не скатился вниз, потому что снизу подпирала лестница. По ней уже лезли следующие, и в это мгновение Кормид чутьем своим, чутьем ястреба, завидевшего дичь, понял, что все, наконец повезло, и свистнул; когда он свистел, всем казалось, что вот-вот где-то должны лопнуть паруса, даже если и не было поблизости парусов. И в это же мгновение Палли Длиннорукий, увидев, как из-под его секиры брызнули кровь и мозг и попали ему на руки, вдруг…

Нет, он не закричал. Даже не зарычал. Одно короткое ворчание-вдох, и все.

Еще он сделался вдруг как-то чуть приземистее, коренастее, и вместе с тем огромней, на мгновение ему показались тесными его доспехи, а потом ему показалось, что они не нужны, а потом каким-то чутьем он все же догадался, что в них удобней, и пускай будет так.

Как правило, это начиналось там и тогда, где противник глаза в глаза и ощутимо сопротивление. Чтобы оно начиналось с лучников — такого не случалось никогда.

В монастыре совершенно напрасно боялись, что, увидев путь назад закрытым для себя, пираты тотчас обезумеют и вышибут из них дух.

Еще только взлетал свист Кормида. Он еще не закончился, когда Палли прыгнул через каменную кладку вперед, на сторону, с которой защищались монахи.

Те еще не успели понять, что это — оно, то самое. Кроме того, они и не смогли бы понять. Они ожидали совсем другого. Визга они ожидали, рыка, пены на губах, выпученных глаз.

Бывало и такое. Когда не вовремя, когда крушат деревья, овины, людей, воздух, себя, — расплата как бессмысленное буйство сил хаоса, оставшихся без призора, — расплата за чересчур сильное колдовство, а лихорадка — расплата за ночевки в болоте.

Если бы защитники стен, что были перед Палли Длинноруким, поняли, что это о н о и есть, они бы повернулись и бросились прочь, хотя это и бесполезно, потому что побежать с того места, где они были, — чистое самоубийство, и, может быть, и не повернулись бы. Они были стойкие люди.

Палли не замечал того, что двигается немного быстрее, точнее и собраннее, чем за мгновение до этого. Не заметил он и рагды, взмахнувшей ему под ноги. Однако тело его метнулось так, чтобы лезвие прошло мимо, и тут же он перешиб древко, ударив ногой, — вероятно, он смог бы это сделать и мгновением раньше, но ступню уж наверняка бы при этом повредил.

Людей, которым в эти же мгновения он раздавал удары направо и налево, он тоже не замечал. Он видел только их движения, и их оружие, и слабые места их доспехов. От того, как он дрался в обычном состоянии духа, это все же отличалось — тем, что его удары стали сильней. Не от большего усилия, — теперь в них вернее вливалась мощь всего его тела. Монахи это почувствовали, прежде чем успели его убить; но откуда им было знать, что перед ними — не просто один, особенный, богатырь?!

Так вот что оно такое, «метб», боевая ярость.

Она может обратиться и против деревьев, и против овина. Но если перед тем, как окунуться в нее, у человека в уме твердо стояла цель — как следует заданная и простая, — цель останется, человека не станет. Остается только узкая, как бойница, часть плоти и крови вокруг этой — всегда устремленной, как выстрел, — цели.

Потом, скорее всего, не останется и того.

Внизу в пролом помещалось одновременно рядом сражающихся пять человек. Сзади непрерывно подпирали новые, но из-за наклона осыпающихся кирпичей по-настоящему драться могли только первые пятеро. А монастырских там было под двадцать человек, четырнадцать монахов и сколько-то ратников. И монахи здесь были — те, за каждого из каких при подсчете сил дают не одного. Деваться им было некуда. Наверх по стенам пролома — их тут же и подловили бы, догнав, а назад — тоже некуда, сейчас станет ясно почему. Они тут могли только обороняться (теперь, когда уж пираты ворвались), пока их не убьют. Это они и делали. Обороняющийся берет сколько-то жизней за свою одну.

И они честно брали свою цену.

Палли Длиннорукий, скорее всего, все одно попал бы в этот платеж.

А бог ярости Метоб, скорее всего, пришел бы все равно, не к нему — так к кому-нибудь другому.

В тот миг, когда он еще только перепрыгивал завал, а свист Кормида рвал ветер, троим дружинникам, что вслед за ним теснились по осыпающимся кирпичам, уже показалось, что им тоже малы доспехи.