Слепой цирюльник [litres] полностью

– Ах! – театрально воскликнула она. Она выдержала паузу. Затем отступила на шаг, словно не веря собственным глазам. – Tiens, mon oncle! Qu’est-ce que je vois? Ah, mon Dieu, qu’est-ce que je vois, alors?[34]

Она скрестила руки на груди.

Здоровяк виновато вздрогнул. Развернулся на месте и поглядел на нее поверх очков. У него было красноватое лицо, крупный рот и невероятных размеров, подернутые сединой усы, подкрученные на концах. Морган отметил, что стоило Пегги перейти на галльское наречие, как и жесты сделались соответствующими. Она превратилась в водоворот стрекочущих слогов. Она с жаром размахивала руками прямо перед носом у своего собеседника.

– Eh, bien, eh bien! Encore tu bois! Toujours tu bois! Ah, zut, alors! – резко продолжала она. – Tu m’a donné votre parole d’honneur, comme un soldat de la France! Et qu’est-ce que je trouve? Un soldat de la France, hein! Non! – Она грозно нависала над ним. – Je te vois en buvant le GIN![35]

Это, несомненно, был дядя Жюль, ускользнувший из каюты с похвальной целью пропустить наскоро рюмашку, пока не застукала племянница. Судорога исказила его лицо. Вздернув могучие плечи, он развел руками, словно невыразимо страдая.

– Mais, chérie! – протестующе взвыл он, словно туманная сирена. – Mais, ché-é-riii-e! C’est un très, très, très petit verre, tu sais! Regards-toi, cherié! Regards! C’est une pauvre, misérable boule, tu sais. Je suis enrhumé, chérie, – он гулко закашлялся, прижимая руку к груди, – et ce soir…[36]

– Tu parles! Toi, – провозгласила она, нацелив на него палец и размеренно выговаривая, – toi, je t’appelle dégoutant![37]

Похоже, эти слова сразили дядюшку Жюля, который снова впал в мрачное состояние духа. Ему представили Моргана, и он поплелся за ними к столу, когда Морган заказал два двойных виски и молоко с содовой. Тщетно взывал к ним дядя Жюль. Он пожаловался, что никогда в жизни так ужасно не простужался, он чудовищно кашлял в подтверждение своих слов, сказав, что, если не предпринять что-то, к пяти вечера он, вероятно, вовсе лишится голоса. Пегги предсказуемо возражала. Она также привела несколько примеров из длинного списка прежних прегрешений дядюшки Жюля, включая и тот раз в Буффало, когда его привезли обратно в отель на угольной тачке.

Впрочем, он несколько воспрянул духом, описывая приготовления к вечернему представлению. Приготовления прошли, сказал он, по высшему разряду. Ему предоставили три ручные тележки, чтобы перевезти пятьдесят восемь марионеток (они путешествовали в отдельной каюте, смежной с его, хотя у них, вот счастливцы, нет морской болезни), а заодно и всю многочисленную машинерию его театра в зал, где готовилось выступление. Три костюма, один, в котором он читает пролог, и еще два, для французского воина и для мавра, отправили утюжить; для музыкального сопровождения будут фортепьяно и скрипка, они разместятся за сценой, потому что под представление отдан настоящий концертный зал. Зал великолепный, расположен на палубе В, но там имеется задняя лестница, соединяющая его с гримеркой на палубе С. Что напомнило ему: пока они с помощником Абдулом осматривали гримерку, им повстречались месье и мадам Перригор.

– Муж и жена, – с воодушевлением продолжал дядюшка Жюль, – совершенно очаровательные, в высшей степени интеллигентные, и их каюта как раз расположена рядом. Послушай, моя дорогая! Это именно месье Перригор написал обо мне все эти восхитительные статьи, которых я не понимаю. Тысяча чертей, но я просто очарован! Да, да, моя дорогая. Мы уже обсудили между собой порядок номеров. Просто прекрасно! А еще мы встретили доктора Кайла, шотландского врача, он прочтет стихи. Отлично! Все готово. Нашими воинами будут два университетских профессора, которые тоже едут этим рейсом, а месье Фуриозо Кампозоцци, фортепьяно, и месье Иван Сливович, скрипка, согласились сопровождать выступление камерной музыкой, понятия не имею, что это такое. Но представь только, моя дорогая, какое торжество интеллекта! А я, я буду на высоте. Я…

– Дорогой дядя, – сказала Пегги, сделав глоток неразбавленного виски, чтобы успокоиться, и тяжко вздохнув, – мне необходимо поговорить с этим месье. Возвращайся к себе в каюту и отдохни. Но услышь меня! Я тебе говорю! Никакой выпивки. Ни глотка! Это понятно?

Месье Фортинбрас заверил, что старый французский солдат скорее перережет себе горло, чем нарушит обещание. Он героическим усилием допил молоко с содовой и заковылял прочь из бара.