Лекарство, которое она ставит передо мной, — сто пятьдесят грамм водки в пузатом коньячном бокале. Я сомневаюсь, что это мне поможет, но Диана Несторовна безапелляционным тоном приказывает:
— Ну-ка, одним духом!
Водка — после супрастина, практически на голодный желудок и в такой приличной для непьющей девушки дозе — наносит по моей нервной системе мощный удар. Диана Несторовна пьёт сто грамм, закусывает лимоном и говорит хрипло:
— Ух, хорошо прошла!
Мне кажется, что даже слишком хорошо. Мне хочется ещё, и я выпиваю… не помню, сколько. Просыпается аппетит, и я, поклевав салата, изъявляю желание потанцевать. Звучит музыка, я топчусь около Дианы Несторовны, повиснув на её плечах, а она посмеивается:
— Что-то развезло тебя, голубушка.
Меня и вправду развезло: ноги заплетаются, и сложное танцевальное па заканчивается падением.
— Так, всё, хватит, — говорит Альбина решительно. — Ей пора отдыхать.
Я снова оказываюсь в постели. Я не знаю точно, сколько сейчас времени: наверно, часа два или три. В горизонтальном положении у меня кружится голова, и меня начинает тошнить; смутно помню тазик, подставленный Мадиной, какие-то бело-розовые капсулы; на мой немой вопрос я получаю ответ:
— Это от отравления.
Мне уже всё равно, и я глотаю капсулы. Мне плохо, меня выворачивает наизнанку, по сравнению с этой дурнотой всё остальное ерунда, и я равнодушно слушаю, как Альбина и Диана Несторовна разговаривают на повышенных тонах. Слов почти не могу разобрать, но кажется, речь идёт обо мне.
— Ей и так со вчерашнего дня… А ты… зачем было?
Что отвечает Диана Несторовна, совсем непонятно, но её голос звучит отрывисто и с металлическим звоном. Кажется, она уезжает; становится жутко, у меня в голове пищат и надрываются на разные голоса какие-то будильники. А потом надо мной склоняется новое лицо:
— Что такое с девочкой? Кто её до такого довёл?
Я никак не могу понять, кто это. Голос женский, но туалетная вода мужская, горьковато-свежая. Кто-то гладит меня по волосам:
— Настенька, открой глазки! Порадуй нас своим лучезарным взглядом!
В спальне ещё несколько человек, я обвожу их всех глазами, но не могу узнать лиц. Весёлый голос, пахнущий мужской туалетной водой, смеётся:
— О, да ты совсем никакая. Весело встретили Новый год без нас?
Мне кажется, что все они смеются надо мной, над моим состоянием, и мне хочется от них спрятаться, но спрятаться некуда. Я натягиваю одеяло на голову и плачу. Раздаётся спасительный голос Альбины:
— Оставьте её в покое!
Я рыдаю:
— Аля, мне плохо… Мне очень плохо… Зачем они издеваются надо мной? Пусть они уйдут…
— Господи, Настенька, да с чего ты взяла, что над тобой издеваются? — говорит горьковато-свежий голос совсем не насмешливо, а даже вроде бы сочувственно. — Аля сказала вчера, что ты заболела, и мы пришли узнать, как твоё самочувствие. Если ты плохо себя чувствуешь, мы не будем тебе докучать. Поправляйся скорее.
— Может, пивка для поправки здоровья? — язвит кто-то.
— Заткнитесь там, — отвечает женский голос с запахом мужской элегантности. И добавил, обращаясь ко мне: — Мы пойдём, Настенька. Отдыхай, не будем мешать.
Избавлю вас от подробностей процесса моего протрезвления, скажу только, что оно идёт тяжело и медленно. Мадина скармливает мне целую пачку дорогих капсул, предназначение которых заключается в выведении из организма вызывающих отравление продуктов распада алкоголя. К вечеру мне становится лучше.
Я остаюсь у Альбины и на вторую ночь. Если предыдущую я проспала одна, то сегодня ко мне под одеяло проскальзывает рука Альбины, а её голос нежно спрашивает:
— Утёнок, можно к тебе?
— Зачем ты спрашиваешь разрешения, Аля? — вздыхаю я. — Это твой дом и твоя постель.
— А девушка, которая лежит в постели, — моя? — спрашивает Альбина, лаская меня под одеялом рукой.
— Конечно, твоя, — улыбаюсь я, возбуждаясь от её прикосновений.
— Ну, если так, то, может быть, она не откажется прижаться ко мне сегодня ночью?
Она забирается под одеяло и обнимает меня. Наши ноги переплетаются.
— Ну вот, я прижимаюсь к тебе, — говорю я.
— Отлично, — улыбается Альбина. — Но как насчёт того чтобы сделать это без трусиков?
Трусики падают на ковёр рядом с кроватью. Нетрудно догадаться, что на сон этой ночью времени у нас остаётся меньше обычного.
Утро второго января встречает меня чашкой ароматного свежесваренного кофе. Сегодня никаких гостей, только мы с Альбиной и солнечный зимний день — точь-в-точь такой, какой увековечил в своём стихотворении Пушкин. У Мадины выходной, и завтрак готовлю я, а Альбина сидит у стола и с улыбкой слушает звуки моей кухонной возни. Когда я ставлю перед ней тарелку с аппетитными дымящимися оладьями, она привлекает меня к себе на колени и приникает к моей шее губами — жарко и щекотно.
— Господи, как я тебя люблю, малыш, — шепчет она. — Никому тебя не отдам. Ты моя.
— Целиком и полностью, — заверяю я.
Идиллия длится до обеда: приезжает Диана Несторовна. Заглянув мне в глаза, удовлетворённо кивает:
— Ну вот, совсем другой вид.
Я сразу говорю:
— Сегодня я объявляю сухой закон.
Она смеётся:
— Ну, бокал шампанского-то можно!
