— Вчера, как я смутно помню, тоже начиналось с шампанского, — отвечаю я. — Нет, с меня хватит.
Диана Несторовна обнимает меня за плечи и говорит серьёзно:
— Ну и правильно. Ничего хорошего в этом нет.
Я угощаю её приготовленным мной обедом; мы сидим за столом втроём, разговариваем и смеёмся, и ни о чём плохом думать не хочется. На какое-то время груз жуткого и опасного знания, открывшегося мне позавчера, становится легче, в присутствии Дианы Несторовны я чувствую себя в безопасности, а пожатие руки Альбины под столом наполнено нежностью.
— Хорошо мы сидим, это верно, — говорит наконец Диана Несторовна. — Однако, я вот зачем приехала… Пора на работу, Алечка. Отдохнула — и хватит.
— А без меня ты никак не справишься? — спрашивает Альбина.
— Справиться-то, может, и справлюсь, — усмехается Диана Несторовна. — Только и тебе нужно на работе хоть изредка появляться, дорогуша. Я понимаю, гораздо приятнее проводить время с Настенькой, но и о деле тоже думать надо.
— Да я не спорю, Диана, — отвечает Альбина, опираясь о край стола и поднимаясь на ноги. — Ты, конечно, права. Ну что ж, я вызываю Рюрика.
— Не надо, — говорит Диана Несторовна. — Пусть отдохнёт парень, Новый год всё-таки. Я сама тебя отвезу.
Снова грусть и тревога наваливаются на меня всей своей тяжестью. И растерянность, и страх. Щемящая тоска и одиночество. Я убираю со стола и мою посуду, Альбина идёт одеваться, а Диана Несторовна помогает ей. Когда я заглядываю в спальню, Альбина уже одета в элегантный серый костюм с белой строгой блузой, а Диана Несторовна повязывает ей галстук. Окинув всю её фигуру критическим взглядом, она говорит:
— По-моему, эти очки к этому костюму не очень подходят. Давай-ка наденем сегодня другие.
У Альбины тёмных очков десятка полтора, и из них Диана Несторовна выбирает те, которые, по её мнению, подходят к этому костюму. В завершение она брызгает Альбину духами, приглаживает её короткие волосы щёткой и подаёт ей пальто, шарф и перчатки. В углу стоит сделанная на заказ тонкая лакированная трость с позолоченной ручкой — дорогой и элегантный вариант трости для слепых, но Альбина редко ею пользуется. Не берёт она её и сегодня, потому что заботливая рука сестры надёжнее любой трости.
— Мы подвезём тебя домой, — говорит мне Диана Несторовна.
— Настёнок, а может, ты останешься и дождёшься меня? — предлагает Альбина.
— Пожалуй, мне нужно всё-таки заглянуть домой, — говорю я. — Надо проверить, как там папа. Мне как-то совестно оттого, что я оставила его одного в Новый год.
В апреле был суд. Человек, которого Ника ударила бутылкой, умер — вопреки обнадёживающим прогнозам врачей. Выглядело это очень странно: сперва парень как будто пошёл на поправку, пришёл в себя и даже смог дать показания, но после этого ему резко стало хуже. Будто по какому-то вмешательству недобрых сил он скончался от стремительно развившегося отёка мозга, причины возникновения которого установить не удалось.
Я думала, что меня вызовут давать показания, но этого не произошло: о своём визите ко мне сразу после случившегося Ника, по-видимому, на следствии молчала, как партизан. Наверно, она вообще не называла моего имени ни следователю, ни адвокату.
Она берегла меня, а вот я её так и не смогла уберечь.
Я решилась прийти только на оглашение приговора. Зрителей в зале было немного — родители Ники, бабушка, ещё пара каких-то незнакомых мне людей. Когда я увидела Нику на скамье подсудимых, в железной клетке, у меня сжалось сердце. Она обводила взглядом зал, и я похолодела: узнает или не узнает? Я предпочла остаться не узнанной: на мне было недавно купленное чёрное кожаное пальто, платок и тёмные очки; взгляд Ники, скользнув по мне, на мне не задержался.
Приговор был — два года колонии, не условно. Ника выслушала его с каменным, непроницаемым лицом, она держалась хорошо, чего нельзя было сказать о её матери и бабушке: те обе плакали. Ника смотрела не на них, а на меня — неотрывно и пристально, и от её взгляда у меня всё внутри обледенело. Узнала, поняла я.
Удар молотка судьи вбил огромный гвоздь в моё сердце. Клетку открыли, на запястьях Ники защёлкнулись наручники, а она не сводила взгляда с меня. Ни слезинки, ни слова она не проронила — только этот долгий прощальный взгляд.
