Сашка со своей питерской бабушкой часто общался. Если у Зайцева и есть небольшая прижимистость, то по отношению к матери он на все готов. Я видела, как он был счастлив, что мог ей, уже работая в Америке, купить норковую шубу. Зайцев о ней не забывал никогда.
Ухаживания Зайцева стали явно проявляться, как мне показалось, осенью семьдесят четвертого года. Конец лета — осень. Нет, пораньше, пораньше… осенью семьдесят третьего. На чемпионате семьдесят четвертого у нас уже началась любовь-морковь. Тогда меня в первый раз поселили в одноместный номер. Раньше нас размещали исключительно по двое, и чемпионские звания не имели никакого значения. Существовало на этот счет постановление Госкомспорта, но, по-моему, в Советском Союзе все командированные жили всегда по двое. С тобой в номере или муж, или жена, или тренер с тренером и спортсмен со спортсменом. А тут впервые Анна Ильинична поселила меня рядом с собой в одноместном номере. На сборах мне уже доводилось жить одной, но на соревнованиях, на выездах за границу — обязательно с кем-то.
Мы прошли семьдесят четвертый год очень тяжело. Но благодаря тому что у нас начались романтические взаимоотношения, мы держались монолитом. Основное давление приходилось на меня. Но и принятие любого решения оставалось за мной. Зайцев получался в сложившейся ситуации бесправным, прежде всего потому, что был военным. Я и работала с таким озверением, что всех разметывала на льду. Если я тренировалась, то больше никому полноценно рядом заниматься не удавалось. У спортсменов есть такая манера общаться — в бесконечной пикировке. Мы не просто так разговариваем, мы все время находимся в атакующей защите. Я могла осадить любого человека. А когда я решала, что меня прижали, тут весь мой характер восставал. Со мной по-доброму всегда можно договориться, всего, что надо, можно в десять раз больше вытащить. Но как только меня начинают придавливать (и это касается не только спорта, любой ситуации в жизни), я с раннего детства могла устроить такое. Я могу рушить все вокруг, сжигать за собой все мосты, но буду идти по выбранному пути, даже если он неправильный. И не сверну, если я так уже решила. Чем больше на меня давят, тем сильнее я отстаиваю свое решение, может быть, загоняя себя в такой угол, из которого будет тяжело выбираться, а может и вообще не выбраться. Но, к сожалению, такая вот особенность моего характера — в отстаивании своего решения я всегда была непоколебима. Сейчас я, конечно, мягче. Сейчас я покладистее. Сейчас я уже такая… почти пушистая.
В семьдесят шестом году состоялась моя вторая Олимпиада. И этот год выдался тоже очень непростым. Я это написала и задумалась. Когда же у меня были легкие годы? Мы выиграли чемпионат мира в Колорадо-Спрингс в семьдесят пятом. Причем за три дня до чемпионата, когда уже начались официальные тренировки, у нас с Зайцевым началось такое выяснение отношений, что Тарасовой пришлось снять нас с одной тренировки, причем с той, что проходила на основном катке. Такой пошел разбор полетов, представить себе невозможно. Пришла Анна Ильинична нас успокаивать. Тарасова не выдержала, тем более ей надо было бежать на другую тренировку, а мы продолжали объясняться: Зайцев, я и Анна Ильинична.
Он в очередной раз начал приводить какие-то дурацкие доводы, и у меня реакция пошла на эту глупость совершенно как у ребенка. Я поняла, что слов уже не хватает, что я разговариваю со стеной. Он перед собой стену сложил и свои какие-то принципы из-за нее качает. Дурацкие, потому что через два дня чемпионат мира. Он меня так достал, что я вскочила и стала его лупить первым, что у меня под рукой оказалось. Потом, когда я уже его колотила, то увидела, как Анна Ильинична в ужасе на меня смотрит.
Но самое смешное, что на следующий день мы с ним чудно покатались, и все наладилось. Видно, нам обоим пришло время сбросить напряжение. Причем такое не раз повторялось, вот ведь самое ужасное. Не потому, что я хулиганка какая-то. Ну даже пусть я хулиганка, но получилось, что с Зайцевым действовать нужно было только так. Я дерусь, он сразу становится покладистым.
