Миновав двор, он вышел на улицу, и та повела его смутно-знакомыми лабиринтами к дому с синими ставнями. Входить во двор он не стал. А начал прохаживаться в зад-перёд вдоль невысокого, порядком покосившегося забора, пристально вглядываясь в глубину пышного сада раскинувшегося за изгородью. Долгое время во дворе никого не было. Но он не уходил, продолжая бродить возле забора с немым упрямством забытого на вахте часового. В конце концов, он дождался.
— Эй, — негромко позвал он.
Она не услышала.
— Эй! — позвал он уже значительно громче.
Она дёрнула головой и на миг опешила, узнав его. Придя в себя, подошла вплотную к забору и так посмотрела ему в глаза, будто желала прочитать в них всю его жизнь.
— Пришёл? — после недолгой паузы вымолвила она.
— Пришёл.
— А зачем пришёл?
— Не знаю.
— Хорошо тебе. Делаешь, а не знаешь зачем. Всем бы так.
— Что же хорошего?
— Естественно всё получается. Напрягаться не надо. Думать не надо. Захотел, ушёл. Захотел, пришёл. Вот и завидую тебе.
— А-а. Не знаю, может, и вправду хорошо.
В их разговоре повисло молчание. Он пожевал что-то невидимое губами и спросил:
— Ты как?
— Да никак! — неожиданно резко вырвалось у неё.
— Плохо?
— Почему плохо — хорошо. Да нет, на самом деле, хорошо, ты не думай. Вот. А уйдёшь — ещё лучше будет. Так что ты иди. Иди, иди. Я тоже пойду, мне в дом надо. — С этими словами она развернулась и действительно направилась в сторону дома, мелькавшего синими ставнями сквозь зелень сада.
— Ну ладно, — буркнул он и тоже побрёл прочь.
На этот раз дорога вывела его к берегу неширокой речки. Он сел невдалеке от воды и стал смотреть вдаль. Мысли роились в его голове, но оставались по большей части непонятыми. Река уносила мутную воду в серую даль начинающегося вечера, а ему казалось, что вместе с водой утекает в никуда его жизнь.
Он вернулся домой затемно. Послонялся по двору, разглядывая неровные стены сарая. Провёл рукой по стволу яблони, росшей здесь ещё со времён его детства, и зачем-то после долго нюхал свою ладонь, будто желал распознать запах прошлого. Напоследок внимательно поглядел в колодец и пошёл в дом. Внутри дома было темно. Двигаясь на ощупь, он вошёл в материну комнату, старуха, похожая на груду лоскутов, спала, отвернувшись к стене. Он сжал её плечо своей жилистой рукой, и плечо матери показалось ему пустым внутри. Начал трясти старуху. Та дёрнулась и подняла голову, уставившись на него непонимающими глазами. Даже сквозь темноту он ощущал пустоту, сквозившую из её сухих глаз.
— Мама.
Она не ответила, всё так же пугая его бессмысленностью своего взгляда.
— Не узнаёшь меня, мамка? Да? Сын я твой. Оттудова вон вылез. — Он похлопал разлапистой своей ладонью по сморщенному материнскому животу. — Не помнишь разве? Как носила меня? Как я на свет белый явился? Сама же рассказывала — вышел я из тебя и ну давай ножками сучить, будто бежать куда-то собрался. Даже не закричал, знай себе, ногами по воздуху еложу. Вот так без крика моего младенческого поняла ты, что живехонького мальца родила, а не труп гниющий. Да, мамка, как начал я тогда ножками своими сучить, так и сучу ими до сих пор по земле. Сколько дорог прошёл, где только не был, чего ни ведал, только вот нет мне покоя, мамка, нигде. И не будет, чую, покоя-то мне. Почему так, мамка, а? Не знаешь? Не знаешь, вижу. Как так не знаешь, я же ведь целиком из тебя? Тобой порождён, и ничего во мне нет такого, что бы от тебя не было. А вон оно как, значит, ни ты не знаешь, ни я, равны мы с тобой, мамка, получается. Равны в неведении своём. А может, пустишь меня назад? А, мамка, назад в пузо своё? Мне там хорошо было, наверное, тепло, спокойно, мысли всякие не одолевали. Как мне назад в тебя влезть? Я б смирно сидел, тихо. Эх, да ведь не влезть-то, не влезть. Родила ты меня мамка, да пустила по миру бродить неприкаянным. Вот и брожу. Долго ли ещё — сам себя спрашиваю. Эх, мамка.
Тут только он заметил, что старуха, так ничего не понявшая и так ничего не увидевшая, вновь забылась похожим на драный сапог старческим сном. Он отвернулся от кровати, темнота материнской комнаты показалась ему вязкой и плохопахнущей. Не зажигая в доме света, он пробрался в свою комнату и, не раздеваясь, бросился на кровать, плотно сомкнув веки. Вскоре он заснул, он спал крепко и безрадостно, и не мог знать, что посреди ночи возле дверей его комнаты сначала послышались шаркающие шаги, а мгновением позже на пороге её зачернела в темноте ветхая материнская фигура. Мать вплотную приблизилась к спящему, два худых пальца её чуть коснулись его широкого лба, а высохшие губы едва разжались, чтобы обронить вымученное и одновременно с тем невероятно нежное слово:
— Сынок.