— Простите, доктор. Понимаете, она выехала из дома такая веселая… Испекла несколько пирогов и повезла в церковь на благотворительный базар. Скажите, как она? — лихорадочно забормотал он, немного придя в себя.
— Боюсь, что она серьезно пострадала. Скоро приедет мистер Кохрейн, он сам с вами поговорит.
— Насколько серьезно? Она… она не умрет?
Мэри решила, что не имеет права перекладывать на других самые тяжелые обязанности.
— Вы должны приготовиться к самому худшему, — медленно сказала она. — Но если кто-то и может ее спасти, то это доктор Кохрейн.
— Как я должен готовиться? — с отчаянием произнес молодой человек. — У нас же четверо детей! Старшему только девять, а младшему нет и года! Если Уинни умрет, кто за ними присмотрит?
— У вас есть родственники?
Он покачал головой.
Дверь открылась. Джо Миллер делала ей знаки.
— Извините, — мягко сказала Мэри и вышла, оставив чуть не плачущего мистера Дженнингса.
— Ей хуже, — сказала Джо. — Пульса почти нет, она синеет.
Одного взгляда на миссис Дженнингс было достаточно, чтобы понять — состояние пострадавшей критическое.
— Звоните снова мистеру Кохрейну…
Но не успела Мэри закончить фразу, как двери в реанимацию распахнулись, и, к ее громадному облегчению, вошел доктор Кохрейн.
— Как хорошо, что вы пришли! — воскликнула Мэри. В ее голосе прозвучала такая искренняя радость, что он удивился.
— Вы сделали все правильно, — одобрительно сказал он, окинув взглядом подготовленные рентгеновскую установку и насос для перекачки крови. — Когда ей стало хуже?
— В последние несколько минут.
— Пойдемте посмотрим, готовы ли снимки.
Снимки только что проявили, они были еще мокрыми, когда рентгенолог прикрепил их к экрану.
— Травма серьезная, с переломом и вдавливанием. Боюсь, идет внутреннее кровотечение. Надо немедленно вскрывать. Скажите в операционной, чтобы готовились.
— Я уже предупредила.
— Молодец, — снова похвалил он, — зовите скорее анестезиолога.
Мэри никогда еще так не восхищалась действиями мистера Кохрейна, его высоким профессионализмом, как во время этой необыкновенно длинной, изматывающей операции. Наконец все было закончено, и мистер Кохрейн, выйдя в докторскую, без сил рухнул в кресло. Мэри впервые видела его таким усталым.
— Принести вам что-нибудь? — спросила медсестра, просунув голову в дверь.
Анестезиолог покачал головой:
— Нет, спасибо. Мне бы поскорее добраться до кровати.
— А я не откажусь. Чаю и бутерброды с ветчиной, — сказал доктор Кохрейн. — Ее муж все еще здесь?
— Он ждет в приемном, — доложила ночная медсестра.
— Надо выйти к бедняге, поговорить с ним. — Он поднялся с места.
— Что вы сказали мистеру Дженнингсу? — спросила Мэри, когда мистер Кохрейн спустя несколько минут вернулся.
— Сказал, что у нее есть шанс выкарабкаться. Надо ждать. Критическими будут первые сутки.
Глядя на расстроенное лицо Мэри, мистер Кохрейн нахмурился. Потом сказал:
— Врачу нельзя поддаваться чувству жалости к каждому пациенту, иначе вы просто сойдете с ума. Вы считаете меня бессердечным, ведь так? Когда-то и я был таким, как вы, и теперь исхожу из своего опыта. Если вы знаете, что сделали все, что в ваших силах ради больного, то пусть ваша совесть будет чиста, все остальное оставьте на милость Бога и на желание самого пациента выкарабкаться.
Выпив две чашки чаю и съев три бутерброда, Мэри почувствовала себя гораздо лучше.
— Пойду взгляну на миссис Дженнингс, — сказала она, вставая со стула.
Мистер Кохрейн тоже поднялся:
— Нет. Вы пойдете спать. Я сам зайду к ней. Вы стали очень бледной, — отечески улыбнулся он. — Не высыпаетесь, наверное, поздно ложитесь.
— Да, поздно. Сейчас почти три.
Он положил руку ей на плечо и задержал ее там.
— Вы очень помогли мне сегодня. Вы отличный ассистент, Мэри. — Он легонько подтолкнул ее к двери. — Идите спать и не вставайте, пока как следует не выспитесь.
Но Мэри, хоть и безумно устала, сразу не легла. Она еще долго сидела, расчесывая волосы. Потом она натирала кремом руки, кожа на них сохла от постоянного мытья. И все время вспоминала о том, как забилось ее сердце от прикосновения Ричарда Кохрейна.
Оно ничего не значило, это прикосновение. Просто он хотел выразить ей признательность за помощь. Мистер Кохрейн, безусловно, был не из числа докторов, флиртующих с сестрами или ассистентками. Наконец она легла и, как только ее голова коснулась подушки, крепко заснула.
Когда на следующее утро Мэри пришла в реанимацию, миссис Дженнингс все еще была без сознания. Но ее цвет лица уже не был таким синюшным, дыхание немного выровнялось. Ее муж уехал домой, но к вечеру вернулся.
— Кто сейчас с детьми? — спросила Мэри.
— Один из друзей, — ответил он измученным голосом. — Можно мне посидеть рядом с Уинни, доктор?
— Конечно.
— Ей, кажется, получше, доктор?
— Немного, — осторожно ответила Мэри. Она боялась внушать ему ложные надежды.
Пока Мэри отсыпалась, мистер Кохрейн успел сделать обход, наладить переливание крови одному из пациентов в мужской хирургии, осмотрел вновь поступивших и даже собственноручно заполнил карты.
