– Это Диккенс. Маме нравятся его произведения. Она болеет несколько месяцев. Врачи сбились с ног, но поставить внятный диагноз не могут. Уж чего только не предполагали: отравление, рак, язву желудка. Кажется, остановились на редком заболевании кровеносной системы. Последние недели мама шла на поправку, а потом ей стало гораздо хуже. Она потеряла аппетит, жаловалась на постоянную головную боль, вялость и тяжесть во всём теле. Но доктор, наблюдавший её, уверял, что это нормально при таком диагнозе. Как и нормально то, что пациентке становится то лучше, то немного хуже.
– Ангелина, где вы сейчас находитесь? – спросил профессор.
– В комнате мамы. Последние дни она не выходит, почти не встаёт с постели. Я читаю книгу, повествование занятное, а картинок мало. Я прерываюсь, чтобы рассмотреть одну из редких иллюстраций, и показываю её маме. Сначала она силится смотреть, но потом говорит, что плохо видит в последние дни. Все предметы будто в лёгкой зыбкой дымке, и никак не удаётся сфокусироваться. Я начинаю обеспокоенно расспрашивать. Выясняется, что её слух тоже ухудшился. Периодически уши будто закладывает плотный слой ваты. Я пугаюсь, кажется, это новые симптомы, каких раньше не было, и пытаюсь расспрашивать дальше. Но в комнату заходит горничная Лида. Она принесла овсянку с омлетом и уговаривает маму немного поесть. А мне говорит, чтобы я не докучала больной, дала отдохнуть. И лицо у неё при этом такое… Недовольное и напряжённое, что ли.
После небольшой паузы Ангелина продолжила:
– Я изучила медицинские справочники и стала подозревать нечто ужасное. Для обвинений нужны доказательства, и я начинаю следить за кухонными работниками. Последнее время у мамы своя диета, отдельный стол. Я заподозрила, что кто-то из поваров добавляет в еду мамы яд!!!
Ангелина остановилась, нервно сжав кулаки и часто дыша.
– Может, мы прервёмся ненадолго? – испугалась я.
– Всё в порядке. Воспоминания возвращаются, и они довольно болезненные, мы это с самого начала подозревали. Дадим девушке ещё немного времени.
Я молча кивнула. Ангелина тем временем продолжала:
– Я всё поняла!! Долго следила, но выяснила: маму травит не повар! Яд в её еду добавляет горничная Лида!! На выяснение этого ушла почти неделя! Я столько времени потеряла!! Маме стало гораздо хуже. Я бегу с этим к бабушке, рассказываю отцу. И они мне не верят! Почему-то не верят ни единому слову!! У папы становится такое лицо, когда он слышит мои слова. Будто он подозревает, что я рехнулась в один миг, и это безумие невероятным образом заразно, и он боится подхватить этот вирус от меня. Папа даже отступил на шаг назад, когда говорил со мной. Я злюсь и срываюсь на крик. Я кричу, что всё можно проверить. Отправить Лиду в отпуск, и я сама буду кормить маму и следить, что кладут в её еду! Можно попросить врача, наблюдающего маму сейчас, сделать анализы на токсины! Я кричу, вижу, что мои слова не воспринимаются всерьёз, злюсь ещё больше. И уже действительно выгляжу, как безумная. Что же делать?!! Что?!! У меня не выходит никого убедить!!!
– Афанасий Петрович, выводите её из транса! Всё, что было нужно, мы узнали, девочке незачем зря страдать!
После сеанса гипноза Ангелина всё помнила. Мы с профессором и его женой, прибежавшей на крики, долго успокаивали бедную девушку. Честно говоря, было с чего биться в истерике. У неё не вышло никого убедить. Мать тихо угасла в скором времени. Вскрытие никто не проводил.
Ангелину сочли патологической фантазёркой, даже собирались отправить в клинику на обследование. Но в последний момент отец решил, что на похоронах матери девушка присутствовать всё же должна.
– Ты думаешь, что это отец? – спросила я вечером того же дня, когда девушка, наплакавшись вволю, наконец, успокоилась и могла говорить обо всём, почти спокойно, – ты обвинила его в смерти мамы? Поэтому он выгнал тебя из дома?
– Что ты, Женя! Мне подобное даже в голову никогда не приходило.
– Но он отказался делать вскрытие. Прости. Это практикуется повсеместно и обязательно, особенно если были сомнения в диагнозе, его правильности, например.
– Отец считал, что делать вскрытие – означает осквернить тело женщины, которую он любил когда-то. Ну и что с того? Что принесёт уверенность в точности или неправильности диагноза? Маму же всё равно не вернуть.
– Ты так думаешь, или у вас был разговор на эту тему?
– Он мне сам сказал. Кажется, я даже после смерти мамы не оставляла попыток его убедить и настаивала на проведении исследования.
– Отец мог врать. Скрывать свои настоящие мотивы.
– Ты так говоришь, потому что совсем его не знаешь. Папа не мог быть причастен к убийству.
– Может, он знал, что мама неизлечимо больна и будет умирать в муках? И заставил горничную совершить что-то вроде эвтаназии? Это незаконно, конечно, и средство выбрано неверно, но всё же… Иначе не совсем понятен мотив.
