Находящийся в зале Курочкин потоптался и направился к выходу. Осторожно придерживая дверь, словно боясь, что она громко хлопнет, вышел.
– Позовем сюда этого слепого мужика? Уж больно про гвоздь мне понравилось, – предложил Ничушкин и посмотрел на хозяина дома: – Ты не против?
Сорин кивнул.
– Почему-то хочется с ним поговорить, – продолжил Ничушкин. – Про заточенный гвоздь в кармане и вообще, для чего ему поэзия? Кому она нужна? Нальем ему рюмочку. Закуску какую-нибудь организуем, а то когда он еще вкусно поест. Жалко мужика, конечно, вроде что-то по жизни понимает, а выглядит как нищеброд.
Евгений Аркадьевич позвонил на кухню и приказал, чтобы в бильярдную принесли напитки и закуски на троих, а лучше – на четверых человек. Потом он предложил Альберту продолжить партию в преферанс, но уже в гусарика, открыв карты ушедшего Курочкина. Но Ничушкин отказался:
– Да это уже не преферанс получается.
И вдруг Альберт Семенович вспомнил:
– А Рома с нами так и не рассчитался за проигрыш! Мы две партии сыграли. Он оба раза проиграл, я после первой немного поднялся, даже в плюс вышел, а за ним почти две штуки евро. Копейки, конечно, для меня, но я не привык, чтобы меня вот так запросто динамили. Звони ему, пусть вернется и отдаст то, что должен, а то все будут знать, что он жмот и кидала. Звони!
Евгений Аркадьевич посмотрел на экран, на котором любители поэзии – в основном любительницы – окружили Кислевича и Колпакову. Гости о чем-то оживленно беседовали со своими кумирами. Старичок с девочкой скромно сидели в сторонке. Сорин взял телефон и набрал номер Романа Валентиновича. Пошли гудки. Никто не отвечал.
– Он, вероятно, на территории где-то, а телефон в своей машине оставил, ждет свою подружку, – объяснил Сорин приятелю, – никуда он без нее не уедет.
Произнеся это, он поднялся, вышел в зал, приблизился к старичку, наклонился и сказал ему что-то почти в самое ухо. Тот в ответ кивнул и поднялся. Сорин взял его под руку и что-то сказал девочке. Та вздохнула и снова опустилась в кресло. Как раз в это самое время в бильярдную принесли с кухни напитки и закуски. Ничушкин наблюдал за всем происходящим на экране, он даже ближе подошел, чтобы получше разглядеть некоторых женщин. Его Наташа стояла вплотную с поэтессой, которая, судя по всему, узнала ее и потому не пыталась сопротивляться.
– Две звезды, блин! – рассмеялся Альберт Семенович. – Коза и жаба.
Тут стали заносить напитки и закуски, выдвинули круглый журнальный стол и начали выставлять на него принесенное. А следом вошел Евгений Аркадьевич, ведя под руку седого поэта.
– За стол присаживайтесь, – предложил Сорин новому гостю, – у нас тут закусочка неплохая организовалась: есть бастурма – на мой взгляд, она намного лучше хваленого испанского хамона, потому что вялится со специями, которых в Испании нет вовсе. Под хороший коньяк лучше нет закуски, как мне кажется… Кстати, какой коньяк вы предпочитаете: французский или грузинский? Понятно, что коньяк бывает только в провинции. Коньяк, как и голубой сыр, который только из деревни Рокфор… Кстати, этот сыр на столе тоже присутствует…
– Я коньяк не пью, – ответил поэт.
– Так есть и водочка, настоянная по моему пожеланию на семенах петрушки. Не менее восьми месяцев она должна настаиваться. Целебная вещь, вам скажу: я лично ложку-другую ежедневно перед едой принимаю для повышения иммунитета. К водочке есть соленые белые грузди и рыжики…
– Я вовсе не пью, – улыбнулся поэт, – и вкушать ваши яства сейчас, почти ночью, не хочется. Но вы особенно не переживайте по этому поводу, делайте что хотите, но без моего участия.
– И правда, – согласился Ничушкин, – что ты, Женя, суетишься? Давай-ка махнем по рюмашке коньяка.
Сорин наполнил коньяком два небольших пузатеньких бокальчика.
– Господин поэт, за ваше здоровье, – произнес Альберт Семенович.
– И за поэзию, – добавил Сорин.
