– Дай-ка мне, Мэт, – попросил Дэниел.
– Леску порвать попробуй, – предложил ему Малам.
– Похоже, не только леща, а и сазана выдержит, – сказал Дэниел (голос его сделался натужным, передавая напряжение рук).
– Если два леща разом червей заглотнут, она и двух выдержит. Ну, идите мешки в дорогу собирайте.
Вскоре ребята вышли из дома. Семимес поджидал их у липы. По его виду было понятно, что он что-то замыслил.
– Доброе утро, Дэн и Мэт, – сказал он и поманил рукой Дэниела. – Подойди-ка.
Дэниел подошёл к нему, а Мэтью остался у крыльца.
– Я… попросить тебя хочу… об одном, – Семимес заметно мялся.
– Не смущайся, друг, говори.
Семимес покосился на Мэтью.
– Дэн, я только тебе это скажу, – сказал он и пристально посмотрел на него.
– Как хочешь.
– Зазови Лэоэли на рыбалку… С ней рыбалка добрее будет.
– Это ты здорово придумал, Семимес. Ей бы наверняка понравилась эта идея. Но ещё вчера она сказала, что пойдёт к своим друзьям лесовикам…
– Тогда не прошу тебя ни о чём, – перебил его Семимес и опустил голову. – Пойдём, некого ждать. Вон и отец идёт. Видать, козу из хлева вывел.
Не прошли рыболовы и пяти десятков шагов, как Семимес остановился.
– Отец, у меня с головой худо. Лучше я дома останусь… и Слово охранять буду. Дэн, давай мне то Слово, что Повелитель Трозузорт заполучить желает.
Как только он произнёс эти слова, глаза троих его спутников уставились на него. Он увидел в них удивление и вопрос… и, смекнув что-то, потупил взор и виновато согнулся… Малам заговорил с ним:
– Сынок, тебе известно имя Повелителя Тьмы? Даже я не знал его. Откуда же знаешь ты? Ты не рассказывал об этом.
Некоторое время Семимес молчал. Потом, отыскав в себе ответ, сказал:
– Помнил, да забыл. Забыл, да вспомнил. Когда этот… корявырь ударил меня по голове, в глазах у меня потемнело, как будто я умер. Но голос надо мной сказал такие слова: «За твою поганую жизнь большую награду получу я от Повелителя Трозузорта». Вот как было, отец. Вот как было, Дэн и Мэт. Помнил, да забыл. Забыл, да вспомнил.
– Видно, сынок, ум к тебе в голову возвращается. А коли так, на речку тебе идти надо с нами, а не дома сидеть. Глядишь, голова твоя проветрится, и ещё что-нибудь вспомнишь.
– Точно. И наш Семимес, наконец, вернётся.
– Э, Мэт, не надо так.
– Почему же не надо, сынок? Мэт радуется за тебя.
– Ладно, надо… коли радуется… коли радуешься, Мэт.
…Шли ходко. Впереди семенил Малам. То ли в привычке у него было передвигать ноги так, словно они тягались друг с другом, которая из них ловчей, то ли не терпелось ему вытянуть первого леща, который бы задал тон всему лову. Так или иначе, но примером своим он заставлял поторапливаться и своих юных спутников.
– Глядите… вон… кто-то идёт навстречу, – проскрипел Семимес, ткнув рукой в даль.
– Старуха какая-то, – сказал Мэтью.
– Я теперь боюсь встречных старух, особенно тех, что ниоткуда появляются, – сказал Дэниел то ли в шутку, то ли всерьёз.
– Видно, из Парлифа старушка путь держит, – сказал Малам и усмехнулся: – Из ниоткуда.
– Так это же наша парлифская вещунья! Видите, у неё лукошко на голове, – заметил Мэтью.
– Она и есть, – подтвердил Малам. – Гушуги – имя её.
– У меня мурашки по коже. Может, свернём, – предложил Дэниел (странно, но имя старухи, хрипло проползшее совсем близко в воздухе, и вправду заставило его напугаться).
– Нельзя, дорогой Дэн: обидим мы Гушуги эдаким манёвром, – не согласился Малам. – Позже свернём на дорожку, что к речке ведёт. Да вы знаете: третьего дня на Верент по ней ходили.
Дэниел, противясь своей слабости, уставил глаза на старуху, которая всё отчётливее являла знакомые черты, и громко произнёс:
– Предатель нарушит ход тайный восьми:
Ход времени выше поставит судьбы.
– Теперь мы знаем, о ком эти слова, – сказал Мэтью.
– О ком? – спросил Семимес, пытавшийся вникнуть в суть стиха и не только его.
– Помнил, да забыл? – спросил его Мэтью.
– Помнил, да забыл, – с обидой в тоне, но без «Э, не надо так» (держа в голове замечание отца), проскрипел Семимес.
– О Фэрирэфе, – сказал Мэтью.
– Кого на этот раз приговорят её слова?.. По мне, лучше бы свернуть, чем знать это.
– Вот что я тебе скажу, дорогой Дэн: Гушуги на то и вещунья, чтобы не шарахаться от неё, а внимать ей и слова её не чувством, но холодным умом постигать. И соответственно с разумением своим поступать, – спокойно сказал Малам.
Старуха была уже близко, и все притихли… Малам остановился и первым поприветствовал её:
– Доброе утро, дорогая Гушуги.
– И доброе, и худое показали мне нынче зеркала Мира Грёз. Гостей встречаешь?
– Ты наперёд всё знаешь, – ответил Малам.
Ребята переглянулись.
– Приветствуем тебя, бабушка, – сказал Мэтью, когда Гушуги глянула на него из-под лукошка.
Она клюнула своим крючковатым пальцем перед его носом и сказала:
– Тебя помню.
Потом глянула на Дэниела.
– И тебя помню.
– И мы вас на всю жизнь запомнили, бабушка! – нарочито приветливо сказал Дэниел.
– А тебя, – она шагнула к Семимесу, – не знаю.
Дэниел и Мэтью снова переглянулись. Малам же не выдал своего недоумения.
– Дай-ка я тебя потрогаю – глядишь, и вспомню.
Семимес отдёрнул плечо от её руки.
