Уже с неделю они гостили у старшего брата Марты, Сэмюеля: и маме, и тому, кого она носила в своей утробе, нужен был здоровый воздух, и домик лесника, сотворённый из леса и окружённый лесом, подходил для этого как нельзя лучше. Стояли прекрасные июльские дни, и казалось, ничто не поколеблет по крайней мере ещё две-три недели этой безмятежности во всём: и в природе, и в доме Сэмюеля, и в животе Марты. И Мартин, конечно, потерпел бы ещё день-другой и не попросился бы на свет божий, если бы только мог знать, что имя это ему достанется не по взыскательному выбору родителей, не по вине какой-нибудь сиюминутной бестолковой прихоти взрослых, а в память о его матери, которую он никогда не увидит, если бы только мог знать, что света в тот день в пространстве между небом и землёй не будет, что его затмит тысяча чёрных туч, которые извергнут страшную силу, что сожжёт Марту, когда та…
– Фрэнк, я больше не могу…
– Потерпи, дорогая, осталось совсем недолго.
– Не могу, задыхаюсь, останови!.. пожалуйста, останови!
– Марта, прошу тебя, потерпи, нельзя терять ни минуты. Наш ребёнок… Тебе плохо, потому что ему уже невмоготу быть в тебе. Но это раньше, чем должно было бы случиться, и мы не можем рисковать его жизнью… твоей жизнью. Пойми, дорогая, ты должна продержаться…
– Зачем ты говоришь?! Зачем ты всё это говоришь и говоришь?!
Фрэнсис знал, что его слова раздражают Марту, что они, может быть, не нужны вовсе. Но он должен был тянуть время, пока колёса его автомобиля наматывали на себя милю за милей (их оставалось не так уж много).
– Чтобы нам доехать! Чтобы нам всем троим доехать! Пойми же ты, наконец: тебе нельзя сейчас двигаться, нельзя ни на дюйм менять положение, тормошить ребёнка… пока мы не протараним двери больницы! Иначе…
– Замолчи! Я не могу, не могу, не могу!
– Иначе всё кончится! Если мы сейчас остановимся, всё кончится! Я чувствую это, чёрт возьми! Всё полетит к чертям! Я чувствую это!
– Ты не понимаешь!
– Плевать! Я люблю тебя!
– Ты не понимаешь!
– Я люблю тебя!
– Фрэнк, Фрэнк, Фрэнк, мне плохо!.. Как же мне плохо, Фрэнк!.. Мне душно! Так душно, Фрэнк! Я сейчас задохнусь!
– Понимаю, дорогая, всё понимаю, но…
– Останови эту чёртову машину! Иначе я умру прямо в ней!
Фрэнсис глянул на жену и, не в силах больше оставаться благоразумным и жестоким, затормозил.
– Подожди секунду, я помогу тебе выйти.
Она толкнула дверцу (ей было не до чего в эти секунды, ей было не до слов Фрэнсиса, она, скорее всего, даже не слышала их, ей было не до этих душераздирающих надрывов захваченного тьмой пространства, не до этих огненных жал, то и дело пробующих на прочность металлическую кожу, защищавшую её) и едва успела ступить на землю, как…
– Срочно в родильное отделение! – выкрикнул доктор, осматривая безжизненное тело Марты, убитой молнией: он услышал внутри него жизнь.
Через четверть часа акушер, не совладав с собой, отвёл (всего на несколько мгновений) взгляд прочь, а ассистирующая акушерка лишилась чувств, когда младенца, извлечённого из сгоревшей изнутри плоти перевернули лицом кверху и вместо него увидели…
– О, Боже! – прошептали покривлённые судорогой губы видавшего виды врача, вынужденного вернуть глаза к то ли живой, то ли мёртвой маске, с которой они противились встретиться вновь.
Маска извергла истошный вопль, отдавая дань тьме… тьме, которая зачем-то оставила этому существу жизнь…
Через два года, когда Фрэнсис женился во второй раз, было окончательно решено, что взращиванием Мартина станет заниматься Сэмюель, а отец, формально оставаясь отцом, будет регулярно выдавать деньги на всё-всё, что нужно растущему ребёнку, и, в добавление к этому, на нянек и приходящих учителей (о том, что Мартин должен посещать школу, как обычную, так и специализированную, речи, слава Богу, никто никогда не заводил).
Так что слово «сынок», которое Сэмюель уже много лет произносил, обращаясь к Мартину, несло в себе вовсе не покровительственно-возрастной смысл.
