Мартин остановился и прислушался. «Сейчас… сейчас я достану тебя. В какую сторону ты метнёшься на этот раз? Угадать бы – рвану наперерез, и дело сделано. Немного терпения… Выжидаешь, да? Замер и выжидаешь? Ничего, я терпеливый. Только сорвись с места, и твой шумливый шаг тут же выдаст тебя, его и глухой услышит. Выжидаешь, да? Странно… Что ты задумал?» Теперь, когда Мартин углубился в чащу леса больше, чем на полмили, он точно знал («ведь не придумал же я это?»), что преследуемый им парень пустился бежать не ради того, чтобы просто унести ноги. «Что у тебя на уме? Затеял со мной игру и хитришь? И ежу понятно, что хитришь. Петляешь, как заяц. Норовишь запутать лесника… ну, почти лесника? Размечтался! А не боишься, что лес (мой лес, а не твой) собьёт с толку и закружит тебя самого?.. Замер как вкопанный и слушаешь „гончую“. Ну давай, давай же, беги! Хватит терпеть, всё равно меня не перетерпишь. В какую сторону? Если бы угадать…» В этом затянувшемся затишье Мартин не прекращал обшаривать глазом тот кусочек леса, который последним подал ему знак о беглеце. Это был знак его уху, в который раз – знак его уху. «Лес, мой лес, покажи мне хотя бы краешек его, хотя бы веточку, которую он заставит трепетать».
Вдруг позади него, совсем рядом послышался шаг. «Дядя Сэмюель, – промелькнуло у него в голове. – Не усидел, решил, наделаю глупостей». Всего доли секунды не хватило ему, чтобы вслед за своей догадкой повернуться к дяде Сэмюелю. В эту долю секунды кто-то тяжеленный, переполненный яростью, выдыхая эту ярость вместе со знакомым рыком ему в затылок, напрыгнул на него. Мартин сразу почувствовал, как на горло ему надавила рука, твёрдая как бита из орешника (это было правое предплечье напавшего), а лицо стиснула, словно ухватистая пасть удава, пятерня другой (левой). И сразу – боль… Падая, Мартин ощутил боль ломающейся глотки и в этой боли – забирающую его жизнь смерть, страшную, какую-то нечеловеческую, звериную, кровожадную. И смерть показала ему в это мгновение то, что при жизни растянуто во времени: дикий вопль младенца, пронзённого молнией, ломающиеся хребты берёз, тех самых, и нечеловеческий лик того, кого он ещё не видел воочию, но кто прямо сейчас отнимает у него жизнь. И эта осязаемая смерть заставила и дух Мартина, и его тело взорваться. Падая, он успел выставить правую ногу и, как только она вбилась в землю, резко дёрнулся всей своей правой половиной (от кончиков пальцев ноги до плеча) вперёд и влево, словно закручиваясь волчком, – оба рухнули. И оба тут же вскочили на ноги, чтобы наброситься друг на друга. Мартин увидел прямо перед собой, вживую, а не на картинке, которую только что показала ему смерть, лицо… то ли человека, то ли оборотня… оборотня, который ещё не успел принять тот, другой, облик. И он подумал (так быстро, что не успел бы за это время произнести слово из двух слогов), что, если он не убьёт оборотня, оборотень убьёт его. Ещё он подумал (не умом – пальцами руки, скользнувшими по ремню), что сейчас ему очень пригодился бы его единственный друг… или хотя бы охотничий нож, который дядя Сэмюель подарил ему в прошлом году и который он повесил на стену над своей кроватью, а не на ремень, чтобы не дать повод своему единственному другу обидеться. Вдруг в глазах оборотня, готового мгновением раньше растерзать Мартина, жажда крови потухла (Мартин не мог ошибиться: глаза были его болью и его главной правдой), и они явственно выказали (Мартин не мог ошибиться), они выказали откровение, относящееся к нему, Мартину… Оборотень склонил голову и попятился и, отдалившись так на десять шагов, развернулся к нему спиной и вскоре затерялся среди деревьев…
За свою семнадцатилетнюю жизнь Мартин ещё никогда не был вовлечён во что-то такое, что заставило бы его не просто предаваться мечтам, выстраивая в воображении какие-то невероятные киношные ситуации, а реально, пока больше интуитивно, чем осознанно, но всё-таки реально приблизиться, прикоснуться к какому-то открытию. Пока ноги его перебирали фут за футом обратный путь, прямо перед ним, словно на одном месте, стояли глаза оборотня (оборотня?), и в них был ответ на его вопрос: для чего он, Мартин, появился на свет? Но ответ был так глубоко, что он не мог прочитать его. Но он не мог не видеть (и видел) на читаемой страничке глаз оборотня собственное отражение. «Значит, ответ в том Мартине в глазах оборотня, в моём отражении. Значит, ответ – во мне. Но чего такого я не знаю о себе, что распознали эти глаза? Почему я не вижу этого? Почему дядя Сэмюель не видит этого?.. Может быть, видит? Видит, но не говорит? Почему?..» Так Мартин гадал, пока не обнаружил себя в двадцати ярдах от дяди Сэмюеля и лежавшего в траве незнакомца. «Что я скажу дяде Сэмюелю, если…»
– Сынок, что с тобой? Что случилось? – спросил тот, шагнув навстречу Мартину. – У тебя всё лицо расцарапано, и кровь… Что случилось? Ты дрался с ним?
