– Поплачь, сынок. Хорошего друга нашёл ты в лесу… да вот потерял. Поплачь.
– Наши рюкзаки? – спросил Дэниел, вспомнив о глобусах, ради которых он с Мартином накануне своей смерти слетал на родину, на земную родину (ещё он вспомнил о дневнике Буштунца, но подумал, откуда же Сэмюелю знать о какой-то тетрадке).
– Я всё в дом перенёс. Приедешь – разберёшься сам, что к чему.
– Вам пора, – женский голос прервал встречу, и Дэниела не огорчило это – напротив, он хотел остаться один.
– Мартин, мне идти надо – пойду. Завтра приеду. Узнаю, что тебе можно, и привезу. Лес соскучился по тебе, сынок. Ну, до завтра, – сказал Сэмюель и задержался на секунду в ожидании, что ответит ему племянник. Но… Дэниел не выговорил ни слова, не смог выговорить ни слова.
…Время шло. Для Дэниела – тащилось в никуда. Он лежал на больничной кровати и кормил себя правдой, и правда была у него и на завтрак, и на обед, и на ужин: «Это конец… конец всему. Недавно ты жаждал сгинуть… и вот твоя жажда утолена: ты сгинул. Ты можешь уговорить себя, что вокруг тот же мир и ты остался в нём. Ты видишь и слышишь его, и трогаешь его. Ты можешь отыскать или придумать для себя какой-то новый лакомый кусочек этого мира. Но ты… ты не в силах уговорить этот мир, обмануть его, этот вещественный, предметный глазастый мир. Он не видит тебя и никогда больше не увидит… ни глазами Лэоэли, ни глазами Мэтью, ни глазами Кристин. Ты подвёл их. Ты был большим куском их жизней. Скоро они узнают, и на душе у каждого из них будет черным черно. Лэоэли уже вкусила этой участи и, как сказал этот лесник, который называет тебя сынком, убивается по тебе… убивается. Ты не задумывался, что это значит: убивается? Ответ проще простого – убивает себя. Теперь и Лэоэли, и Мэтью, и Кристин будут убиваться по тебе, то есть убивать себя… „Мишутка Дэнни, хоть и маленький, должен знать, что про смерть шутить нельзя“, – как-то сказала тебе бабушка. Но ты не внял её мудрости и накликал… Потом появился Мартин, Лэоэли вернулась из небытия, ты вновь стал обладателем Слезы. И ты уже не жаждал сгинуть. Ты снова почувствовал в себе Дэнэда, и в тебе возродилась страсть. Но ты уже накликал… и приговор приведён в исполнение: тебя нет, теперь тебя больше нет. Это конец».
…Уже четыре дня Дэниел жил в доме Сэмюеля, в комнате Мартина. Для себя он оставался Дэниелом, потому что продолжал воспринимать окружающий мир и думать, как Дэниел. Лишь тело его было не телом Дэниела. Оно приспосабливалось к его воле, не склонной требовать от него столько же жизни, сколько от воображения, а Дэниел приспосабливался к нему, от природы сильному и заряженному. Чтобы примирить в себе Дэниела и Мартина, он начал с того, что купил новые джинсы, три футболки, джинсовую рубашку и треккинговые ботинки… ботинки, чтобы прятать в лесу своё новое лицо, как прятал Мартин.
Сэмюель оставался для Дэниела чужим человеком, но в память о Мартине Дэниел отвечал ему участием и называл его «дядя Сэмюель». И дядя Сэмюель был безмерно счастлив, когда сынок впервые после аварии вышел с ним на обход территории.
На пятый день поздно вечером Дэниел подъехал к дому, которому недавно сказал: «Прощай, моя обитель». Он достал ключ из бесхитростного тайника, представлявшего собой полый полукирпич в стене справа от входа, открыл дверь и вошёл в гостиную… и ещё раз убедился, что он – Дэниел: отчего-то всё показалось ему ещё роднее, чем прежде. Он зашёл в свою комнату и включил свет: со стены на него смотрел тот Дэниел, которого он часто видел в зеркале. «Моё лицо, почему ты покинуло меня? Я никогда не хотел поменять тебя на другое. Твои глаза – это частичка Дорлифа, частичка моей родни. Они дороги мне. А теперь мне достались глаза… глаз… постой… постой, Дэн». Он вернулся в гостиную, включил свет и встал перед зеркалом. «Дэн, только что ты говорил о другом глазе, о чужом глазе. Но этот, левый… ведь это Слеза – вместо той, первой, принятой тобой из рук твоего деда. Твой глаз – Слеза Шороша, окутанная тьмой, окутанная клубком черноты… сквозь которую ты должен пронести Слово. Этот глаз, как и твои прежние глаза, связывает тебя с Дорлифом. Теперь я знаю, что я должен делать… Но кем мне быть, Дэнэдом или Мартрамом? Открыться мне или нет?.. Я знаю, кто ответит на этот вопрос». Он снова направился в свою комнату. Выдвинул полку стола. «Слава Богу, дневник здесь – спасибо вам, мои дорогие предки».
Дэниел сложил его вдвое, как когда-то делал Дэниел, что смотрит на него с фотографии, и засунул в карман джинсов. «Визитка Кохана. Вы-то мне сейчас и нужны, Джоб Кохан. Вы-то мне и ответите, кто я».
Он сел за компьютер, включил его. «Такое чувство, как будто ничего не случилось, – подумал он… и заплакал… – Но Лэоэли жива и вернулась в Дорлиф. Конечно, вернулась, и это главное. Если бы ты знала, как мне хочется видеть тебя. Ты не можешь думать об этом сейчас, потому что я умер, и для тебя меня нет и никогда не будет. Но я всё равно увижу тебя и буду смотреть и смотреть. И буду счастлив. И буду желать тебе счастья. И просить об этом Бога».
