Дэниел бегал хорошо, но легче покорялась ему короткая дистанция. Ноги же Мартина готовы были бежать во всю прыть хоть до Харшида, до… «Одинокий! – промелькнуло у него в голове. – Скрыться у Одинокого. Рассказать ему всё, как есть… Или оторваться от них и укрыться в расщелине. И… но для этого нужно зеркало». Едва Дэниел вкусил радость спасительного бега за мимолётной грёзой, как жгучая боль пронзила его левую ногу (сзади ниже колена) и тут же сковала её. Он шарахнулся об землю всем телом. Придя в себя, перевернулся на бок: четверо огненноволосых обступили его. Один из них присел на карточки подле, снял с пояса флягу и, выдернув из ноги беглеца стрелу, залил рану, потом ловко обмотал её лентой, очевидно, предназначенной для перевязки раненых. Тот из четвёрки, что был крепче других, отдал свой лук и колчан со стрелами товарищу и взвалил Дэниела на плечо…
Фэлэфи ждала вместе с Озуардом, Эвнаром и Ретовалом. Дэниелу помогли сесть у дерева, так, чтобы он опёрся спиной о ствол. Ретовал дал ему хлебнуть из своей фляги. Никто из них не спросил, почему он побежал.
– Дэнэд, это Фэлэфи, целительница из Дорлифа. Она поможет нам лучше понять тебя, – сказал Озуард и затем обратился к ней: – Прошу, приступай.
– Могу ли я вначале взглянуть на его рану, Озуард?
– Ты вольна делать всё, что сочтёшь нужным.
– Дэнэд, прошу тебя, ляг на живот. Я посмотрю, что с твоей ногой, и помогу ей ожить.
Она прислонила руку к повязке, пропитанной кровью… Приблизительно через четверть часа она попросила его встать и пройтись. Он сделал два десятка шагов, ничуть не прихрамывая. Палерардцы переглянулись между собой.
– Боли не чувствуешь? – спросила Фэлэфи.
– Будто во мне и вовсе не было стрелы доброго лесовика. Но я, пожалуй, присяду, чтобы не держать в напряжении войско, – дразня огненноволосых, сказал Дэниел и сел, прислонясь к дереву.
– Он имел право убить тебя: ты пленник, – не удержался Эвнар.
Фэлэфи подошла к Дэниелу и, коснувшись его плеча рукой, спросила:
– Почему ты назвался Дэнэдом?
– Потому что я и есть Дэнэд и никто другой, – в его словах прозвучал вызов: он поддался чувству, которое словно подзадоривало его: «Плевать на всё!»
Этот ответ смутил и Озуарда, и Эвнара, и Ретовала, но никто из них не промолвил и слова: они боялись помешать пленнику раскрыться. Фэлэфи спокойно продолжила:
– Но Эвнар сказал мне, что твоё настоящее имя Мартин.
Дэниел, уставив на неё свой живой правый глаз, сказал:
– Фэлэфи, будь добра, ответь: такому Дэнэду лучше быть Мартином? (Он обвёл лицо рукой.) Или кем-нибудь ещё?
– Но имя и лицо соединены меж собою… если с лицом или душой не сотворили колдовства. (В её глазах читался вопрос к нему.)
– Сама проверь, что со мной сотворили… или что со мной творится. Ты же умеешь.
– Теперь, Дэнэд, я сделаю то, для чего меня пригласил сюда Озуард.
Фэлэфи подняла руки над его головой ладонями вниз и вверилась их зрячей силе, отгородив взор своих глаз опущенными веками ото всего, что её окружало… Через несколько мгновений Дэниел вздрогнул и пронзительно простонал. Руки его дёрнулись вверх и прилипли к левому глазу. Всё его тело охватила тряска. Фэлэфи тотчас отступила от него. Лицо её заметно омрачила какая-то мысль, облёкшая то, что уже успели узнать её руки, в слова.
– Сейчас, сейчас пройдёт. Это мой глаз, мой уродливый глаз, – лихорадочно засеменил Дэниел, – уже лучше.
Подождав ещё немного, Фэлэфи спросила:
– Скажи мне, Дэнэд, прежде ты испытывал эту боль?
– Случалось.
– Расскажи мне об этом.
– Не знаю, что и сказать. Просто бывает больно… здесь и здесь, – Дэниел указал пальцами на неживой глаз и висок.
– Когда приходит боль? Что дразнит её?
Дэниел потупил взор.
– Вижу, ты не желаешь говорить об этом, – спокойно сказала Фэлэфи (она никогда не позволяла себе ни словом, ни взглядом укорить того, кто отдавал себя на волю целительной силы её рук).
– Похоже на то.
– Ты сможешь ещё немного потерпеть? Мне надо убедиться в том, что я почувствовала в первый раз.
– Ради истины я готов потерпеть, – с усмешкой ответил Дэниел.
Боль заставила его сжаться: на этот раз он терпел так долго, как только мог, но всё равно недолго.
– Прости меня, Дэнэд, за то, что заставила тебя страдать и за то, что я должна сейчас открыть тем, в чьих руках твоя судьба, – сказала она и обратилась к Озуарду: – Я могу говорить при всех?
Озуард велел четверым воинам отдалиться и затем предложил Фэлэфи сообщить выявленное ею.
– Руки мои распознали присутствие в этом юноше тёмного начала. Оно воспротивилось доброму току, исходящему от них, и оттого он испытал боль. Оно сильно в нём и подстрекает разум и чувства его вершить зло.
Эти слова, всколыхнув память Дэниела, вернули его к другому признанию: «Не люблю я никого. Еду сейчас по городу, смотрю через стекло: лицо, другое… глаза попадаются, и мне не по себе, так не по себе, что лучше не смотреть…»
Фэлэфи продолжала:
