– И всё-таки я буду чувствовать себя гораздо увереннее, углубляясь в Запредельный Мир с дубинкой в руке, – сказал он себе.
Смеркалось. Кремовые волны на небе густели и становились коричневыми, и он вдруг вспомнил торт на недавнем дне рождения Лэстинэл: кремовые, розовые и шоколадные розочки… Он взобрался на холм, чтобы обозреть округу, и вдалеке увидел огоньки, десятки, сотни крошечных огоньков. «Жилища», – подумал Элэнтэлур. Он не различил домов, но сразу подумал так. Огоньки не были упорядочены, не составляли более или менее стройных рядов. Напротив, это было несколько скоплений огоньков, и огоньки словно висели на разной высоте. Глаза его загорелись, не только от десятков отражений далёких светлячков, но и от близкой-близкой радости, которая вспыхнула в его элах. Он прибавил шагу… но внезапно остановился. Его остановила не темень, быстро упавшая на землю. Его остановило странное движение пространства, движение воздуха перед ним – он огляделся – и вокруг него. В воздухе выявили себя незримые прежде складки, которые стали расправляться, словно складки скомканной прозрачной упругой бумаги. Они расправлялись и выказывали трещины, и уже через несколько мгновений трещины заняли всё пространство вокруг него. Они не стали неподвижной, застывшей данностью наступившей ночи. Они ширились и открывали взору Элэнтэлура…
– Миры! – прошептал он, и оторопь взяла его.
Он ощутил, что Миры… каждый из открывшихся Миров зовёт его, притягивает его какой-то неведомой силой. Он ощутил, как каждый из Миров овладевает его волей. Он ощутил в себе нарастающее желание ступить в один из этих Миров… в несколько Миров… во все Миры разом. Это была тяга элов, из которых он состоял. Но как Элэнтэлур, как целостное существо, как подобие человека, он знал, что должен остаться здесь, в Запредельном Мире, и познать его.
Чтобы не сгинуть в одном из этих Миров или во многих, рассыпавшись на элы (ещё несколько мгновений, и у Элэнтэлура не хватило бы сил сопротивляться), он заставил себя сделать две вещи: отгородиться от них, опустив веки, и замереть на месте. Так, с закрытыми глазами, он простоял как вкопанный до того момента, как притяжение Миров сошло на нет. Он открыл глаза: свет небесных волн, теряя мрачную густоту и обретая кремовую лёгкость, напаивал собою воздух.
Наскоро покончив с рагу из крольчатины с овощами, Фелклеф выскочил из трактира, ни разу не тронув ногой ни единой ступеньки лестницы, и сразу оказался на земле под широченной оранжевой шляпкой гриба. Почему наскоро? Просто ему не терпелось срочно рассказать своим друзьям о том, на кого он безотрывно таращился, пока засовывал в себя обед. Что же заставило тринадцатилетнего парнишку до последнего кусочка доесть своё кушанье, когда новость была так горяча и подогревала в нём нетерпение отдаться на волю прытких ног? Всё дело в том, что отец Фелклефа, по имени Блолб, был хозяином этого самого трактира и во всём любил порядок, расчёт и разумение. И если тарелка с рагу стояла перед носом Фелклефа в качестве обеда, то она должна была быть Фелклефом и опустошена. К тому же мать его не уставала изо дня в день причитать: «Сыночек, какой же ты у меня худющий! Хуже соломинки! Хуже пёрышка! Хуже ракитового листочка! Посмотри на своего отца и брата. А ты – хуже худого!» Отец его, к слову сказать, был кругл, увесист и силён, а старший брат, Болоб, судя по всему, статью своей пошёл в отца, чем доставлял немалое удовольствие своим родителям. Фелклеф же, несмотря на то, что не имел возможности дурить за столом, был высок и худощав.
Трактир «У Блолба» находился на Оранжевой Поляне, где и проживало семейство Блолба: он сам, его жена, два сына и дочь, которая, выйдя замуж, стала жить отдельно, в собственном грибе, но работала по-прежнему в процветающем заведении отца, добавив хозяйству руки и голову мужа, но не наоборот, поскольку заправляла всем другая голова.
Фелклеф нёсся по главной дороге, соединявшей все Поляны на правом берегу реки Малгуз.
