Обед был только что благополучно съеден, а после обеда ей полагался стакан апельсинового сока. Он был полезен для здоровья – так считала ее мама, и Катя была с ней полностью солидарна.
– Катю можно? – осторожно спросили в трубке.
Она быстро допила сок и сдавленным голосом повторила:
– Я вас слушаю…
– Катя?
– Это я.
– Я вас не узнал сначала. Как вы себя чувствуете?
Она-то узнала его сразу. Этот голос она не спутала бы ни с каким другим. Но сейчас?! Здесь?! В ее пластиковой телефонной трубке?! И он еще спрашивает, как она себя чувствует!
– Я себя прекрасно чувствую, Тимур Отарович, – пролепетала она.
– Голова не болит?
– Нет…
– А общее состояние?
– Все хорошо…
– А чем вы занимаетесь?
– Хожу, ем, сплю… – Она несколько растерялась. Помолчала и добавила: – Плаваю даже… – Хотя «плаваю» было явным преувеличением.
– Вот и прекрасно, – обрадовался ее собеседник, бывший лечащий врач бывшей больной Екатерины Александровны Скрипковской. – Вы сегодня вечером ничего не делаете?
– Ничего…
– Тогда я бы хотел… Можно вас куда-нибудь пригласить, Катя?
У нее закружилась голова. Если бы об этом узнал ее бывший лечащий врач, то он бы, наверное, очень обеспокоился. Однако он был далеко, ужасно далеко! И он хотел ее сегодня пригласить на свидание! В первый раз за все время отпуска она пожалела, что этот чертов отдых еще не закончился.
– Я сейчас… Я сегодня не могу.
– Вы заняты? Простите…
– Нет! Я не занята, – поспешила пояснить она. – Я сейчас в другом городе… На море… Это возле Ялты, – почему-то виноватым тоном произнесла она.
– Очень жаль. – Казалось, он действительно был разочарован таким ее удалением. – Как жаль… А когда вы вернетесь, можно будет вам позвонить? И пригласить куда-нибудь?
У нее даже пропал голос. Срываясь в фистулу, она просвистела:
– Да. Конечно.
– Тогда до встречи, – сказали на том конце, и, растерявшись, она только и смогла повторить:
– Да. Конечно…
Телефон так нагрелся в ее руке, что, когда она зачем-то прижала его к своей щеке, он показался ей очень горячим. Она удивленно на него взглянула, не испортился ли? И провела по гладкому пластмассовому боку пальцем с по-детски остриженным ногтем. Телефон этот, подарок ее родного коллектива, о котором утром она думала, что хорошо бы к нему присоединиться, никак не должен был сломаться. Во-первых, несмотря на канкан, это был очень хороший телефон, а во-вторых… Во-вторых, с этим телефоном теперь был связан человек, о котором она думала в последнее время так непозволительно часто. И мечтала как раз именно о том, как хорошо было бы, если бы они вдвоем… когда-нибудь… где-нибудь… Мысли материальны, она давно об этом догадывалась, – но получить такое внезапное и наглядное тому подтверждение!
– Кать, на море пойдем?
– Что?
– Я говорю, на море пойдем вечером или как?
Ирина Сергеевна возникла в комнате совершенно бесшумно и незаметно. Катя вдруг покраснела до корней волос, как будто мать подслушала ее разговор, в котором не было ничего крамольного, или, не дай бог, ее сумбурные мысли, которых она и сама опасалась. Ирина Сергеевна мгновенно заметила перемену, но восприняла это по-своему:
– У тебя голова болит!
– Нет, не болит, – удивилась та.
– Значит, кружится. Ты сегодня на солнце лежала!
– Нигде я не лежала. Я вообще в саду спала, – оправдывалась дочь.
– А что ты такая красная?
– Не знаю. Объелась, наверное, – попыталась отшутиться Катя. – Ты же меня кормишь, как на убой!
– Ладно… Посмотрим… – Ирина Сергеевна еще пребывала в полном убеждении, что ее водят за нос. Она подошла к дочери и пощупала у нее лоб. Лоб был гладкий и совсем не горячий. Она рассмеялась и поцеловала его. – В самом деле ничего… А я было подумала… Так на море пойдем?
Море, море… Впервые она увидела море только в сорок лет – именно здесь, неподалеку, когда поехала отдыхать по случайно доставшейся путевке. Увидела – и поняла, что пропала. Она полюбила это бесконечное плещущееся пространство, полюбила так, как можно любить, пожалуй, только живое существо. После той потери, что она перенесла, сердце ее долго оставалось пустым, а природа, как известно, не терпит пустоты… Оно было живое, живее некуда – и менялось каждый день, каждый час. Оно двигалось, и вздыхало, и существовало с ней рядом совсем как одушевленное, близкое существо. Ей даже казалось, что она слышит не только шум его дыхания и движения, но даже стук его сердца! Оно просыпалось, и сердилось, и радовалось, и разговаривало с ней…
Теперь всеми правдами и неправдами она каждый год старалась выбраться сюда – хотя бы на пару недель, если не получалось на более долгий срок. И перед этими поездками она всякий раз трепетала, как перед первым свиданием. Обычно, когда переезжали перевал и троллейбус, следующий по маршруту Симферополь – Ялта, начинал спускаться вниз, к морю, сердце ее билось чаще, щеки розовели и ожидание того, когда же оно – далекое, сиренево-призрачное, всегда окутанное дымкой – наконец покажется, становилось нестерпимым.
