Прошло уже много лет с того самого дня, когда она решилась в корне поменять свою жизнь, поскольку была необходима здесь. В самый горький момент жизни подруги кто, как не она, помог Арише, у которой не было ни родственников, ни друзей? Только две жавшиеся к матери растерянные девушки, впервые столкнувшиеся с безжалостностью смерти. Она и их тогда взяла под свое крыло. Она оставила так любимую когда-то ею работу, все свои надежды и даже неполученную отдельную однокомнатную квартиру. Бросила свою бесконечную, безнадежную очередь – за десять лет с сорок шестого места она продвинулась было на двадцать второе, но потом снова каким-то непостижимым образом оказалась в третьем десятке. Она забыла все – опостылевший ей холодный город с коротким дождливым летом и затяжной бронхитной зимой и свою обжитую малосемейку, впрочем, так и не ставшую ей родным домом за десять проведенных в ней лет. Миазмы общей кухни и общего туалета она сменила на аромат пыльной и сухой крымской земли, щедро разбавленный соленым ветром с моря. Она отринула все, что связывало ее с прошлой жизнью, и прилепилась к этому месту, как моллюск прилепляется к единственному утесу – своему дому на всю жизнь. Она никогда не жалела об этом. Никогда. Кроме, пожалуй, сегодняшнего дня…
– Только две минуты, не больше! – строго сказала накрахмаленная сестричка. И голос у нее был строгий, тоже накрахмаленный.
Он бочком протиснулся в двери, которые эта самая медицинская сестра почему-то держала за ручку, не давая им распахнуться во всю ширь, старательно отворачивая от медперсонала лицо – пахло от него явно не лучшим образом. Халат, в который его облачили, был тесен, сковывал движения, но даже и без этого никчемного, никаким микробам не угрожающего халатика он чувствовал себя не в своей тарелке. В самом деле, зачем он приперся сюда? Да еще и на ночь глядя? Послушался Камышеву, как будто своих мозгов больше нет…
В белой, блестящей бездушными кафельными стенами и даже на вид холодной комнате была всего одна койка: высокая, похожая на тележку на колесиках, она неуютно располагалась прямо посередине. Рядом с койко-местом был приткнут штатив, также на колесиках, с двумя пузатыми перевернутыми банками, от которых вниз, к постели, тянулись прозрачные трубки.
Сестра все не уходила, морщила острый носик и явно хотела присутствовать при разговоре. В конце концов он достал удостоверение и попросил ее удалиться. Она фыркнула, вздернула бровки, пожала плечами и нехотя оставила его в покое, напоследок выразительно хлопнув дверью.
От резкого звука он испуганно взглянул в сторону кровати. Конечно, эта дура-сестра так саданула нарочно, а ведь здесь… Ему почему-то было страшно подойти к этой похожей на тележку кровати, как будто там находилось невесть что. Тикали часы у него на руке, отчетливо-громко капали капли из банки, а из толстой иглы так же монотонно поднимались пузырьки воздуха. Ему показалось, что прошло уже очень много времени, куда больше, чем две минуты, на которые он получил разрешение. И ему вдруг необычайно остро захотелось уйти отсюда – сейчас, прямо в этот момент. Сбежать от бесцеремонно яркого закатного света, бликующего в каждой плитке, от неистребимого больничного запаха хлорки, от этих пузырьков, поднимающихся и лопающихся друг за другом, друг за другом… Не к месту вспомнились лемминги из школьного курса зоологии, глупые зверьки, неизвестно зачем падающие в пропасть – так же монотонно, один за другим. Он покосился в сторону закрытой двери и даже сделал шаг в ее сторону, когда от кровати послышался какой-то неопределенный звук. Немного помедлив, он все же переместился в сторону трубок, уходящих куда-то под белую, со страшными желтыми пятнами от постоянного автоклавирования простыню, и сразу же увидел ее лицо, которое и так весь этот нескончаемый день стояло у него перед глазами.
Она лежала, повернув голову, чтобы видеть, кто пришел, и в зрачках у нее на мгновение плеснулся ужас, а потом сразу же они стали черными, непроницаемыми, зеркальными. Она тяжело выдохнула, и капитан понял, кого она боялась увидеть. И снова, в который раз за неполную минуту, что он находился здесь, рядом с ней, Лысенко остро пожалел ее и возненавидел себя – за то, что мог не приходить, но все-таки поддался смятению и явился сюда… напоминанием всего того кошмара, что она еще не забыла и не пережила.
– Как вы себя чувствуете? – зачем-то спросил он и поискал глазами, на что бы сесть.
Единственный стул был занят каким-то совершенно не медицинского вида прибором. Поколебавшись, не переставить ли его куда-нибудь в другое место, он все же не стал этого делать и присел рядом с кроватью на корточки, так что их глаза оказались примерно на одном уровне. Это почему-то обеспокоило распростертую на кровати женщину, и она попыталась приподняться.
– Лежите, лежите, – всполошился пришедший с визитом и еще раз спросил: – Как вы себя чувствуете, Рита?
