В день приезда она непременно приходила к нему и чувствовала не только свое волнение – море отвечало ей. Она опускала ладони в воду, и оно терлось о них, ласкаясь; тугая вода играла ее пальцами, вынося к ее ногам свои детские сокровища – ракушки, разноцветные камешки и нежных прозрачных медуз. В их свидании всегда была какая-то тайна, известная только им двоим – ей и морю. Эти сокровенные встречи – раз в году – кружили ей голову, доводили до исступления. Море было для нее всем; она ждала и жаждала его одиннадцать месяцев в году и, приезжая, с самого первого дня начинала жалеть о каждой ушедшей минуте: еще одним днем стало меньше, и еще одним, и еще… Только ради этого одного месяца ежедневных свиданий и стоило жить целый год. И она жила, отказывая себе во всем, давая частные уроки, экономя, только чтобы собрать денег на еще одну поездку, еще одну встречу, может быть, последнюю…
Больше всего на свете она хотела бы поселиться здесь, но это было абсолютно невозможно. У нее не было ничего, что она могла бы предложить в обмен на самое жалкое пристанище на побережье. Жильем у самого синего, как ей казалось, моря невероятно дорожили – и не потому, что благоговели перед ним, как она, а потому что море, любимое ею совершенно бескорыстно, для большинства крымчан было стабильным источником дохода пять месяцев в году. Она, наверное, могла бы попытать счастья – бросить все и, возможно, найти здесь работу. Однако оставался главный камень преткновения – жилье. Неужели снова мыкаться по общагам? Там, в скучном и сером городе, откуда она каждый год рвалась сюда, к этому чуду, у нее было хоть какое-то жилье. Сумрачная комната на третьем этаже малосемейного общежития, окна которой выходили на стену соседнего здания, была не бог весть каким счастьем, но если она сейчас все оставит, что станет с ее очередью на квартиру? Той самой очередью, которая продвигалась буквально черепашьим шагом – но двигалась же! Правда, ее все время вытесняли из первых рядов то многодетные, то молодые специалисты, то еще какие-то неизвестно откуда взявшиеся льготники или леваки, которые вклинивались в эту многострадальную, состоящую практически сплошь из таких же неудачников, как и она сама, очередь. Уже много лет она была не то сорок третья, не то сорок шестая. Всю свою взрослую жизнь, с того самого момента, когда она покинула отчий кров и поступила в институт, ей приходилось мыкаться по общагам. Ютилась и в крохотной комнатушке на шестерых на самой окраине, и в страшной старой аварийной развалюхе для молодых специалистов, а теперь наконец осела в малосемейке. Она уже давно смирилась со своей общежитской судьбой, пропахшими вывариваемым бельем и макаронами общими кухнями, облупленными ванными комнатами с вечно текущими кранами и битыми зеркалами. Малосемейка стала для нее тихой пристанью – и кухня, и ванная с туалетом здесь были общими только для нее да еще одной семейной пары. Она постепенно обзавелась более-менее приличной мебелью, сделала в своей комнатушке ремонт, да и соседи были люди порядочные, тихие, всего с одним ребенком. Отдельная же квартира ей была необходима только для того, чтобы сразу по получении обменять ее на любое жилье в Крыму и каждое утро из окна видеть море, и приветствовать его, и говорить с ним…
С Ариадной Казимировной Липчанской ее свел тот самый слепой случай, который вкладывает в руку нищего выигрышный лотерейный билет. Такие совершенно разные во всем – от внешности до социального положения, – они тем не менее быстро нашли общий язык. Удивительным было и то, что неразговорчивая и малообщительная с посторонними Ариадна Казимировна, которую многие считали заносчивой и высокомерной, могла часами находиться в обществе скромной учительницы математики Людмилы Федоровны Малаховой. Может быть, утверждение, что противоположности сходятся, кое-кому показалось бы надуманным, но Людмила Федоровна, всеми силами своей бездетной и безмужней души обожавшая море, и Ариадна Казимировна, питающая к этому необъятному и мокрому нечто острую неприязнь, несомненно, нашли друг друга.
