Постепенно она оценила свое теперешнее спокойное, несуетливое нестоличное житье. Пусть здесь не было роскошных московских приемов, где она могла хвастать новыми туалетами, но зато здесь она была первой, а не одной из многих. К ее услугам было все, что могли дать эта земля и это море, не говоря уже о людях, которые жаждали обрести ее расположение. И она согласилась с великим Юлием Цезарем, крылатое изречение которого осталось живо и по сей день: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе Риме». Это была не столица, где она была бы не второй и даже не входила бы в первую сотню. Но тут, несомненно, она числилась первой, как и ее муж.
Обнаружив это явление, она поначалу упивалась им, но потом острые ощущения постепенно сошли на нет и на смену им явилась какая-то неприятная внутренняя пустота. Не то чтобы ей уж слишком недоставало детей… Наверное, как самой себе признавалась она, ей просто скучно было иногда сидеть вот так, сложа руки, и даже любимые книги надоедали. С тех пор как Арина вышла за Аристарха Сергеевича, по дому она ничего не делала: вся стирка, уборка, еда были не ее обязанностью – за этим смотрели горничная и кухарка. В саду работал садовник, а весной, когда большие круглые клумбы перед крыльцом засаживались привезенной из теплиц рассадой, в помощь ему присылали еще и прилежных работниц в синих халатах. Ей оставалось разве что выбирать меню и следить, чтобы у мужа были пришиты все пуговицы, и только.
Аристарх Сергеевич никогда не заговаривал с женой о детях, и она решила, что ему все равно, – знала, что любит ее, дорожит ею и, значит, не слишком ему нужны дети, да и годы его уже не те, чтобы желать каких-либо перемен в жизни. Однако здесь она ошибалась. С самого первого дня он все ждал, надеялся, что его молодая, крепкая жена вот-вот забеременеет, родит ему наследника. Был дом, и все в доме, и даже было сверх достатка – припрятанное, не выставляемое напоказ. Картины, антиквариат, золото, камни. То, что по праву победителя он считал уже не награбленным, а своим, кровным. Да вовсе и не тайком украденным было это добро, надежно схороненное в подвале дома в замурованном в стену сейфе. Был же закон о репарациях, и каждый, возвращающийся с победой, от министров до самого последнего рядового солдатика, тащил что-нибудь. Чем он был хуже других? И он считал себя правым, и даже гордился тем, что также внес свою посильную лепту в то, чтобы растоптанный фашизм уже больше не поднял голову.
Впрочем, часть вывезенных из обнаруженного в горах тайника картин он по-тихому, через знакомых дипломатов все же продал. Картины явно были музейными, рано или поздно государственные галереи заявили бы свои права и начался бы их розыск. И, всплыви здесь хоть одна из них, не миновать международного скандала – это он, как юрист, прекрасно понимал. Да и страшно, честно говоря, было держать дома того же Рембрандта…
Разумеется, за признанные шедевры мировых живописцев ему не досталось и десятой доли их настоящей цены. Картины ушли не в музеи, а в тайные коллекции, хозяева которых прекрасно осознавали, что они покупают. Ушли через многие десятки рук, и к каждой что-нибудь прилипало, а он в этой цепочке стоял первым. Но все равно то, что он выручил за них, оказалось весьма кругленькой суммой, и исчислялась она не в рублях, а в английских фунтах и американских долларах. Жене о продаже Аристарх Сергеевич ничего не сказал, хотя доверял ей полностью. Она все узнает в свое время, сейчас просто еще рано было с ней говорить об этом. Деньги он поместил в самом надежнейшем из надежных мест – швейцарском банке.
Однако с коллекцией малых фламандцев он все же не пожелал расстаться. Эти картины еще должны были подрасти в цене, и наступит время, когда его наследники получат за них много больше, чем получил он сам за ворованного Рембрандта. Но наследников не появлялось, и затянувшаяся бездетность тяготила его все более. Для кого тогда он старался? Для своей деревенской родни, которая подлинника от газетной репродукции не отличит, или для сестер и племянников жены, о которых та совсем не вспоминала? Да он и не хотел, чтобы она имела с ними что-то общее; не для того ли сменил ей все – имя, фамилию и даже отчество, чтобы навсегда оторваться от прошлого, которого ни он, ни она не желали знать? Четыре года – большой срок, и он забеспокоился.
– Ада, нужно показаться врачу, – как-то за ужином сказал Аристарх Сергеевич, искоса поглядывая на ее четкий, будто очерченный пером профиль.
– Врачу? – Она была искренне удивлена. – Какому врачу, Сташа?
– Ну, я не знаю… Гинекологу, наверное. Тебе виднее.
Она отложила в сторону накрахмаленную салфетку с затейливо вышитой буквой «Л» и подняла тонко выщипанные брови.
