– Четыре дня от сего, – изрек он, и Харальд торопливо перевел это на английский. – Затем звезды уйдут из благоприятных положений, и придется ждать следующего шанса, а он представится только через сто лет.
– Да, о великий, – дядечка в тиаре отвесил поклон до земли, а прочие ребята и девчата из Церкви Святой Воды простерлись ниц.
Ньярлатхотет улыбнулся и сгинул, и вся пещера вздрогнула.
Азарот, Потаенный Хаос, явился под аккомпанемент ужасающих звуков – воя и визга, хлестнувших из динамиков ноута. Я невольно поежился, Ангелика буркнула что-то по-немецки, а Антон воскликнул: «Ну, надо же!».
И я готов был его поддержать.
Этот тип, прозванный еще Султаном Песка, не имел какой-то постоянной формы, он менялся, перетекал из облика в облик, и объединяло эти облики только одно – кошмарность. Лица, лапы, ноги, сердца и желудки, когти и щупальца, рты и уши – все это появлялось и исчезало, и казалось, что столб зеленого пламени бьется в истерике.
– Какой красавчик, – заметил я. – Да-а, тем, кто ему поклоняется, не позавидуешь – статую не забабахаешь, икону не нарисуешь, а при личной встрече рискуешь получить инфаркт и маразм.
– А другие, что, лучше? – Ангелика хмуро посмотрела на меня, и мне пришлось признать, что она права.
Все эти «боги», давно сдохшие ублюдки, были мерзки, злобны и ужасны.
Пообщавшись с Азаротом, забравшиеся в пещеру типы начали взывать к Йог-Соготу, и тот не замедлил явиться: облакоподобный, с толстыми слоновьими ногами и человеческим лицом на спине. Этот тоже принялся вещать на норвежском языке, но понес такую муть, что даже на физиономии жреца в тиаре отразилось недоумение, а бедный Харальд и вовсе вспотел.
– Я раскрыт… мир повернут… исторгнуть чрево… мертвое восстанет… злоба изольется… три на пять… семь жизней, – переводил коллега, даже пытаясь подражать гулкому трубному голосу. – Ущербный светоч… отсечь головы… то, что странствовало, станет постоянным…
Произнеся эту речь, Йог-Согот зубасто улыбнулся и исчез.
– Сейчас к Кхтул-лу обратятся, – сказал я. – Только он остался.
Но мой прогноз не сбылся.
Дядечка в тиаре и его помощники начали кидать в костер некий черный порошок, отчего из пламени повалил серый дым, а прочие адепты ЦСВ вскочили на ноги и похватали рюкзаки.
– Это бред, – убежденно проговорил Харальд, когда из темного провала, что тянулся вдоль одной из стен, вылетела тварь размером с лошадь и опустилась на пол пещеры.
Она напоминала одновременно крота, летучую мышь и муравья. Черное, покрытое мехом тело опиралось на членистые лапки, которых было то ли десять, то ли двенадцать. Хлопали огромные кожистые крылья, а с их кончиков медленно стекала тягучая белесая слизь.
Дядечка в тиаре взмахнул рукой, и светловолосая женщина, совсем еще молодая, забралась монстру на спину. Тот зарычал, очень изящно поднялся в воздух и сгинул в том же провале, откуда явился.
На смену ему оттуда поднялся второй.
– Вот почему они отпустили катера, – сказал я. – У них особый способ транспортировки, и свои «лошади»…
Адепты Церкви Святой Воды без страха забирались на крылатых уродов, и те уносили их в темную бездну. Костер догорал, столб зеленого пламени делался все ниже, и мрак сгущался в пещере на полуострове Корснес.
Жреца в тиаре унес на себе особо крупный монстр с белой головой, и в подземелье стало пусто.
– Что это такое было? Откуда взялись эти… животные? И что происходило с огнем? – дрожащим голосом, но вместе с тем достаточно требовательно спросил Харальд. – Вы должны мне объяснить!
И белокурая бестия, и даже не владеющий английским худред посмотрели на меня – понятное дело, когда надо трепать языком, вешать лапшу на уши и пудрить мозги, всем нужен Пат.
– Это долгая история, – начал я задушевным голосом психиатра, собравшегося поведать пациенту о том, что тот чуток свихнулся. – И вряд ли она тебя порадует, зато точно духовно обогатит.
История и вправду оказалась длинной, вот только коллега не пожелал «духовно обогащаться». Выслушав мой рассказ про магию, Властителей Древности и их поныне здравствующих последователей, он нахмурился и с решительностью настоящего викинга заявил:
– Ерунда. Все это противоречит научной картине мира и существовать не может.
– Но ты же сам видел вещи, которые в эту самую картину мира не вписываются, – сказал я.
– Возможно, у нас были галлюцинации, – осторожно предположил Харальд. – Или мы стали жертвой изощренной мистификации. Современные технологии позволяют создать какое угодно изображение. Поэтому наши камеры в пещере могли обмануть, дать нам ложную картинку, показать то, что не существует в действительности.
– Вынуждена процитировать тебя, – вмешалась в разговор Ангелика. – Ерунда.
Коллега мрачно засопел, а я подумал, что мы, люди, – существа на редкость ограниченные и негибкие. Если мы сталкиваемся с явлением, которое не вписывается в образ мироздания, содержащийся в нашей уникальной голове, то прилагаем все усилия для того, чтобы объявить это явление изощренным обманом или глюком вместо того, чтобы признать, что наше представление о Вселенной ошибочно.
