Удивив официанта местного ресторана здоровым аппетитом, мы озаботились тем, чтобы найти машину, и около пяти вечера покинули Хайфу на взятом в аренду «Рено». Покатили сначала на север, к древней столице крестоносцев Акко, а от нее на восток, в глубь Галилеи, к озеру Кинерет.
Денек для Израиля был самый обычный – где-то под сорок в тени, и без кондишена в автомобиле мы бы скоро поняли, что чувствует тушенка, когда банку с ней бросают в костер. К тому моменту, когда дорожный указатель сообщил, что перед нами Цфат, жара немножко спала и стало полегче, но все равно постоять на солнце без кепки я бы не рискнул.
Сам городишко произвел странное впечатление: в центре холм, на нем парк, разбитый на том месте, где некогда стояла тамплиерская цитадель, вокруг холма кругом идет улица Иерушалаим – местный Бродвей, а от нее отходят другие, узкие, переплетающиеся, образующие настоящую паутину.
А в этой паутине запутались обитатели разных эпох – туристы в шортах и гавайках, хасиды, наряженные по моде восемнадцатого века, и чуть ли не крестоносцы в кольчугах.
Узенькие переулки, многочисленные мастерские, лесенки, арки, вывески, старинного вида уличные фонари – все это заставляло поверить, что мы в еврейском квартале какого-нибудь среднеевропейского города вроде Праги. И на каждом шагу встречались синагоги, сефардские и ашкеназийские, со всякими достопримечательностями типа могилы знаменитого ребе или особо древнего и почитаемого свитка Торы.
Такое ощущение, что мы, разыскивая жилище Ицхака бен Шломо, прошли мимо каждой раза по два.
– Так, вот оно, похоже, – сказал я, обнаружив на вывеске, украшавшей стену дома, нужное нам название улицы. – Только вот звонка нет и молотка тоже. Прикажете стучать кулаком?
Дверь, куда нам предстояло ломиться, выглядела на редкость непрезентабельно – маленькая, ребенку под стать, пыльная, с крохотной замочной скважиной. Дом мог похвастаться стенами из белого «иерусалимского камня» и маленькими окошечками, затянутыми плотными занавесками.
Открыли нам почти сразу. На пороге стояла крохотная сухонькая женщина в платке и темном платье.
– Добрый день, – сказал я по-английски. – Нам бы ребе Ицхака бен Шломо. Он дома?
Женщина посмотрела на меня так, словно я спел петухом, и пожала плечами.
Я перешел на русский – тот же результат, попробовал по-испански и опять ничего не добился. Антон предложил испытать в деле белорусский язык, но тут вмешалась Ангелика.
Она заговорила медленно, осторожно подбирая слова, и лицо женщины, до сего момента неподвижное, как маска, стало живым. Черные глаза блеснули, бледные губы раздвинулись, и выяснилось, что у тетеньки очень красивый, напевный голос.
– Удивительно… – сказала наша шпионка, когда женщина довольно дружелюбно кивнула и скрылась за дверью. – Никогда не думала, что знание идиш может пригодиться.
Через пару минут дверь открылась вновь, и женщина замахала рукой, приглашая нас внутрь. Я пригнулся, чтобы не садануться кумполом о притолоку, и вслед за Ангеликой прошел в крохотную прихожую. Тут нас заставили разуться, выдали тапочки и повели вверх по дивно узкой, крутой и темной лестнице.
Я придерживался за стену и спотыкался через шаг. Позади сопел Бартоломью.
А затем мы оказались в комнатке, чьи стены были завешены черными коврами с серебряной вышивкой – сплошь звезды Давида, еврейские буквы и семисвечники, а из мебели имелся только круглый стол и расставленные вокруг него табуреты самого грубого вида.
Не успел я перевести дух, как наша провожатая исчезла, а ей на смену явился бородатый дедуган прохиндейского вида: черному лапсердаку не меньше ста лет, глазки блестят, пейсы свисают из-под шляпы.
– Ну, и что таки вам надо от старого ребе? – осведомился дядя, смерив меня недружелюбным взглядом.
Мне сильно хотелось спросить: «У вас продается славянский шкаф?», но я сдержался и тем самым, несомненно, заслужил медаль «За мужество». Вместо этого я солидно прокашлялся и проникновенным шепотом сообщил:
– Вам привет от Арнольда Тарасовича. Он должен был вам позвонить…
– Ах да! – старик всплеснул руками. – Он таки просил за серьезных молодых людей, которым нужна помощь Ицхака бен Шломо, и я по доброте своей не отказал. Так что садитесь, молодые, хотя и несерьезные люди, и мы побеседуем, и да избегнет зло наших разговоров.
И тут он сделал некий жест, словно что-то отбрасывал от себя, и мне показалось, что в комнате повеяло свежим ветром. Колыхнулись развешенные на стенах ковры, мигнули звезды Давида, качнулась занавеска на окне.
– Таки слушаю вас, – сказал ребе, когда мы разместились на табуретах.
Пришлось мне в очередной раз выступать в роли рассказчика.
Ицхак бен Шломо был слушателем не просто внимательным, а профессиональным – в нужных местах он сочувственно кивал, там, где необходимо, делал большие глаза или поглаживал бороду. Всем видом показывал, насколько ему интересно, но при этом не задавал вопросов и не выражал сомнений в моих словах, даже когда я повествовал об очень странных вещах.
А потом я выложил на стол Печать, и, увидев ее, ребе вздрогнул и нахмурился.
