Сливовое дерево полностью

Мамины любящие руки надели ей через голову длинную фланелевую рубашку, натянули на выскобленные ноги теплые хлопчатобумажные носки, после чего мутти повела дочь наверх в ее комнату и уложила в постель на чистую пуховую перину. Истомленное тело Кристины словно погрузилось в мягкое белое облако, отяжелевшая голова утонула в пышной подушке, набитой гусиным пухом. Ей так же необходим был сейчас сон, как заблудившемуся в пустыне человеку вода; каждая жилка жаждала отдыха. Мутти сидела у кровати, гладила щеку Кристины и тихо напевала. Кристина повернулась на бок и заглянула в мамины глаза, полные слез.

— Mutti, — прошептала она. — Исаак погиб.

Первое время мутти спала в комнате Кристины, охлаждала ее голову влажной тканью, когда дочь горела в лихорадке, успокаивала, когда та кричала во сне. Если Кристина пробуждалась посреди ночи и шарила по лицу и рукам матери, пытаясь выяснить, где находится, мутти зажигала на прикроватной тумбочке масляную лампу из бука. Оставлять лампу гореть целую ночь она не могла — электричество все еще не работало, и никто не знал, когда его подключат.

По утрам или днем, когда Кристина задремывала, ома сидела на стуле в ее комнате, чинила одежду, вязала. Карл и Генрих приходили поиграть с сестрой в шашки или в менч аргере дих нихт, а по вечерам Мария ей читала.

Все это время Кристина натягивала рукав ночной рубашки на запястье и водила большим пальцем другой руки по цифрам на коже. Она забывала свои ходы в игре с братьями, а в разговорах с бабушкой то и дело переспрашивала. Когда Мария ей читала, Кристина видела, как двигаются губы сестры, но не слышала ни слова. Мыслями она находилась в Дахау.

Дни становились длиннее и теплее, и мутти распахивала окна в комнате, впуская свежий воздух, пение птиц и благоухание цветущих слив, чтобы звуки и запахи новой жизни помогли скорее поставить дочь на ноги.

Когда Кристина соглашалась поесть, мать приносила ей теплый хлеб со сливовым повидлом, горячий чай и стакан за стаканом козьего молока. У семьи осталось всего несколько кур, мутти зарезала одну из них и сварила бульон с яичной лапшой, сделанной из остатков муки.

Несмотря на то что Кристина снова и снова возвращалась к тягостным воспоминаниям, ее больные легкие постепенно излечивались, и она чувствовала, как силы ее потихоньку восстанавливаются. Когда лихорадка спала, кошмары стали менее мучительными и жестокими. Через несколько дней Кристина могла уже глубоко вздохнуть, не испытывая боли, приступы кашля мучили ее гораздо реже. Спустя две недели девушка настояла на том, чтобы встать с постели и выйти к столу.

Война окончилась, в городе расположились американцы. От разъезжавших по мощеным улицам танков и джипов в домах дребезжали стекла. Теперь по дорогам не водили заключенных, сирены не завывали, с неба больше не сыпались бомбы. Но с продуктами дело обстояло хуже прежнего — союзники продолжали поддерживать установленную Гитлером и Герингом карточную систему. Некому было пахать землю, не из чего выращивать картошку, пшеницу, репу или свеклу.

Отец Кристины вернулся домой еще более худой и грязный, чем в первый раз, но невредимый. Увидев Кристину, он заплакал, размазывая по лицу копоть и пыль. Потом он медленно и осторожно, словно тело его остекленело и сделалось хрупким, опустился рядом с дочерью. Фатер держал руки Кристины в своих, и они беседовали о пережитом. В какой-то миг отец и дочь замолчали и встретились глазами. Это было понятно только им двоим: некоторые вещи столь ужасны, что о них нельзя говорить вслух, и то, что они оба видели, не оставит их до конца жизни. Затем в комнату вошла мутти и нарушила атмосферу единодушия. Фатер также принес весть о самоубийстве Гитлера в берлинском бункере и поведал о последних планах диктатора.

— Он намеревался разрушить всю страну до основания, чтобы союзникам ничего не досталось, — сказал отец. — Говорили, что по приказу фюрера бомбили концентрационные лагеря, чтобы скрыть свидетельства злодеяний. Те, кто управлял лагерями, также стали целями люфтваффе, поскольку Гитлер знал, что война проиграна.

— Накануне прихода американцев офицеры и кучка охранников бежали из Дахау, — проговорила Кристина.

Отец с отвращением покачал головой.

— И большинство из них уже слиняли за границу. Но не все. Мы видели, как эсэсовцы снимали униформу с мертвых солдат вермахта, чтобы раствориться в толпе.

Небо стало лазурным, деревья покрылись листвой, распустились нарциссы и тюльпаны. Еды все еще остро не хватало, но дети уже вернулись к своим беззаботным играм. Они называли американцев Schokoladenwerfers — шоколадомётами; когда их джипы проезжали мимо, ребятишки выскакивали на улицу, протягивали руки и криками выпрашивали конфеты и жевательные резинки. Карл и Генрих каждый день снимали с брошенных в старом школьном дворе немецких мундиров нашивки и медали и обменивали их у американцев на хлеб или странные мясные консервы в синих банках под названием «Спэм»[94].