Сломай меня полностью

Впрочем, вряд ли они спросят, да и у меня нет причины врать.

Технически я тут свободный игрок, пока меня не вызовет устроитель игр, а именно Ройс чертов Брейшо со своим бесконечно меняющимся настроением.

Следуя именно этой логике, я сажусь в городской автобус и проезжаю сорокапятиминутный маршрут до края города.

До линии, где заканчивается мир Брейшо и начинается реальный. Сразу за этими кварталами – сады с миндальными деревьями и маленькие частные виноградники. Они простираются на мили, и в самом конце за ними находится шоссе. Оно тоже тянется несколько миль – до следующего настоящего города, и именно по этой причине город, в котором я нахожусь сейчас, функционирует именно так.

Ну, по этой причине и из-за денег, которые через него текут.

Деньги – это власть.

Но деньги – это не всегда хорошо.

Вряд ли кто-то мог бы догадаться, но мы с моим братом не были бедными.

До богатства Брейшо нашей семье, конечно, было далеко, но бедными мы не были.

Голодали ли мы с братом? Да, но только в качестве наказания.

Имели меньше, чем хотелось бы, побрякушек и были чемпионами по донашиванию одежды? О да, но опять же в наказание.

Мы были хилыми и молчаливыми – как и хотелось нашим родителям.

Мой брат по-прежнему не особо разговорчив, но далеко не хил, хотя его внешний вид обманчив.

Если наш отец чему-то и научил его, так это тому, как прятать то, что не должны увидеть остальные.

Я тоже в этом поднаторела, но что касается силы, то я пока еще пытаюсь выяснить, в чем заключается моя.

Я не могу изменить доброте.

И именно за это меня больше всего ненавидел отец. Он говорил, что у меня душа нараспашку и однажды ее разорвут в клочья, если этого не сделает он сам.

Вот только он не понимал, что я была такой, какая я есть, потому что он был таким, какой он есть.

Это была не слабость. Это был выбор.

Моя душа всегда была нараспашку, чтобы мой брат знал – я все еще могу любить. И, признаюсь, чтоб досаждать нашим родителям. Мне нужно было показать им, что я не ожесточилась и не сломалась, как они того хотели. Я видела то, что они пытались скрыть. Я очень рано поняла, что наши родители не были нормальными, хорошими или даже приличными, и я знала, что никогда не стану такой, как они.

И за это я более чем признательна своему брату. Мы с ним, несмотря на все происходившее, любили друг друга. И одного только этого было достаточно, чтобы пережить завтра, которое, мы знали, будет точно таким же, как сегодня.

Мой брат… Кстати, где он?

Я сижу на краю пластикового, обитого войлоком автобусного сиденья и смотрю в окно. Достаю телефон, но ехать осталось недолго, мне нужно сосредоточиться, так что сую его обратно в сумку.

Поднимаю руку, чтобы дернуть за провод, протянутый над окнами, – так водитель поймет, что нужно остановиться на следующей остановке. Но когда моя ладонь касается провода, я трушу. Кто-то еще тянет за него.

Полагаю, дело сделано.

Мы останавливаемся.

Я бы могла и не выходить из автобуса, но все же выхожу.

Спускаюсь по ступенькам и иду по своей старой улице – впервые спустя четыре года. В тот день, когда я уехала, я пообещала себе, что ноги моей здесь больше не будет. Что я никогда больше и не вспомню про это место.

Но «никогда» длилось всего несколько месяцев.

Как в поговорке: мы хотим того, чего иметь не можем, только в извращенном понимании.

Я видеть не могла свой дом, но, когда меня отослали и я лишилась этой возможности, мне захотелось постоять на улице перед ним.

Я представляла себе это тысячу раз, и каждый раз рядом со мной был Бас.

Я проигрывала в голове всю эту ситуацию и неизбежный разговор.

Мы бы ждали здесь, через дорогу, пока наша гостиная заполнится дымом. Отцу понадобится свежий воздух, чтобы раскурить сосновый табак. Он выйдет на крыльцо и замрет, заметив нас – днем, когда на нас могут пялиться все соседи.

Что бы он сказал…

Что бы мы ответили…

Что бы наш отец попытался сделать, и как бы мы его остановили.

Я представляла, как нырнула бы за руль «Кутласа» своего брата, как ударила бы по газам, и как коричневый гараж окрасился бы в красное, если, конечно, отец вообще способен истечь кровью, как мы.

Нет, не способен.

Мы с Басом истекаем кровью изнутри, и никто этого не видит.

Боль превращается в жалость, а мы никогда не хотели жалости, поэтому и не показывали, что нам больно.

Мы ходили на физкультуру с отбитыми ребрами и бледными лицами, потому что выказать боль значило спровоцировать вопросы, а спровоцировать вопросы значило спровоцировать отцовские кулаки.

Лучше было молчать.

Нужно было хранить секреты.

Доверия не существовало.

У нас не было убежденности, что отец не убьет нас или что наша мать нас спасет. Мы не доверяли сами себе, а это значило, что не могли доверять и друг другу. Не потому, что думали, будто можем причинить друг другу вред, а потому, что могли сделать что угодно ради друг друга. Что угодно. В любой момент. Неважно, что именно.