И персонал спит, закусив водку с медицинским спиртом прогорклой столовской запеканкой. Спят и врачи – дома, в своих кроватях, в собственных квартирах, где никто не подумал бы регламентировать их время, их сны, невысказанные вопросы и желания. Самостоятельно спят они, живут, и никто не смог бы им запретить доставать пищу из шкафов и перекусывать, когда вздумается.
Думать об этом было непривычно и странно.
А ночник все горит, светит сквозь мутно-коричневые потеки, и тьма не объяла его.
Ночь укрывает, укутывает своим уютом – не надо никуда бежать, ни с кем говорить, ни стоять в очереди за лекарствами, и даже спать и то не нужно – по желанию.
И хотя ты здесь в окружении людей, двуногих – того, что от них осталось, – кажется: ты в целом свете один, можешь беседовать с Богом.
А то и просто помолчи – цени мгновения трансцендентности.
Бритье. знаменательное событие! Такое не каждый день случается, и даже не каждую неделю. Сегодня к нам придет цирюльник (старушка-брадобрей). Нужно подготовиться: вдоль одной из стен коридора выставляются в ряд столы с бритвенными принадлежностями: помазки, большие столовские эмалированные миски с мыльной водой, крем для бритья в тюбиках и даже – внимание! – зеркала. Да, всякий подумает, что это странно и, в общем, недопустимо; но на моей памяти не было еще случая (и о таком даже не слышал), чтобы кто-то что-нибудь с собой или с другими сделал осколком разбитого зеркала. Да и не способны на такое пациенты: сила духа, воспитание не то.
Переправлять с воли наркотики и водку в коробках из-под сока «Добрый», менять таблетки на сигареты, ныкать под матрас запрещенные здесь зажигалку или спички – это пожалуйста. Ну, в крайнем случае сбежать во время похода в пищеблок. Поджечь матрас. Перепихнуться с бабой в душе (говорят, на реабилитационном был такой случай). А чтобы убийство или самоубийство столь спонтанным и жестоким способом. Нет, это не для нас. Нам чего попроще подавай.
Хотя мойку[20] брадобрейша все же держит цепко, не выпускает из старческих крючковатых пальцев.
Некоторых тетка бреет сама, безопасной бритвой, угрожая непокорных ее бритью кастрировать ножницами. Пациенты, выходит, утратили простейшие навыки – даже побриться не в состоянии.
Бывает иногда и банный день. Но это ничего особенного, ничего интересного. Просто спускают всех на большом грузовом лифте, похожем на барокамеру, на первый этаж больницы и отводят в душевые помещения. Пар, влажные полы матового кафеля, груды белья на полу.
Банный день. Тут парад, парад плоти. Тощие, неразвитые, неспортивные тела юношей, усохшие или набрякшие вялым жиром туловища стариков, уродливо выпяченные животы, впалые грудки, тонкие ленточки мышц, желтовато-черные роговые наросты ногтей на ногах; убого висящие гениталии, стекающая по нездоровой бледности коже вода.
Впрочем, не все больные напоминают экспонаты Кунсткамеры. Вот, скажем, пациент Сайко: ладно оформленные мышцы, атлетическая фигура, правильная оcанка, не пьет, не курит. Единственный из всех, кто отличается конституцией спортсмена, хоть спортом он, по его собственным словам, никогда не занимался. Для своих сорока восьми лет Сергей Сайко выглядит отлично, жаль только, с головой не все в порядке: третья группа инвалидности. Молчаливость его, кажется, вызвана не столько сдержанностью, сколько притупленным от бездействия интеллектом. Интеллект здесь не нужен.
При больнице была и церковь (нужно понимать, что создано Учреждение задолго до большевистского непотребства и, как в любой нормальной организации царской России, в нем имелся тогда собственный домовый храм). В новые времена – после крушения советской власти – церковь была восстановлена в своих функциях, и в ней иногда проводились службы, на которые совсем иногда даже водили пациентов. Батюшка приходящий, собственного капеллана у нас нету.
Окон в помещении церкви нет, храм располагается как бы посредине, внутри корпуса здания, и это вечное отсутствие дневного света – вкупе со светом искусственным – создает мрачноватое, таинственное и величавое впечатление.
В наши дни, как и при красных, храм также служил чем-то вроде актового зала: тут проводились концерты и иные, не имеющие отношения к организованной религии мероприятия. Иногда наезжали даже и знаменитости: выступала, помню, одна тетка. Читала нам прозу Шмелёва – красиво, самозабвенно, с выражением – пиздато, в общем.
Психи, наркоманы, дураки и ханурики при алтаре актового зала – бывшего храма. Унылая, скажете, картина, непотребная? Но где же еще и пребывать должны нищие духом?
«Не здоровые имеют нужду во враче, но больные»[21].
Мишу Мышкина, беднягу, скрутили-спеленали в конверт из простыней за то, что он все время рвался курить, а также мастурбировал под одеялом. Пока Мишу связывали, он все кричал: «Я требую корабельного врача! Герцог Бэкингэм не должен умереть! Вы не посмеете меня связать, я не позволю!»
И – тьфу! – плюнул медбрату прямо в стекло очков!
