На соседней койке лежит человек, лицом напоминающий моего отца, только моложе. Да, сходство, несомненно, присутствует: даже одет этот пациент был в черные джинсы и черную же рубашку, так любит одеваться мой папа. И я подумал, а что, если бы рычаги и зубчики тайного механизма судьбы повернулись иначе и на больничной койке вместо этого наркомана лежал бы мой отец? Что, если вместо того, чтобы стать киноведом и режиссером, мой папа оказался бы несчастным торчком, слоняющимся по больницам и диспансерам? Что изменилось бы в мире от такой перестановки? Кем был бы мой отец, и кем стал бы я? А тот, другой, лежащий сейчас на больничной койке, кем был бы он? И пришлось бы ему лучше в этой жизни? Судьба молчит, не дает ответа.
Еще одно койко-место занимает Евгений, Женя, как по-простому его все здесь называют. Тощая, согнутая фигурка. Безволосый, не выбритый, а просто облысевший от времени, в складках дряхлеющей кожи, череп, непропорционально крупные к усохшему тельцу кисти рук с набрякшими, растянутыми, вспухшими венами. Взгляд исподлобья, печальный, недоумевающий, прозрачный. Женя смотрит всегда снизу вверх, как бы извиняясь за что-то.
На вопросы о его жизни, участи, болезни Женя отвечал спокойно, ровно, незлобиво, но и не равнодушно, а так, будто давным-давно уже привык ко всему.
Я понимал его спокойствие; чуть виноватый взгляд, ровный, неспешный, тихо-отчетливый выговор – он уже все решил. Или, возможно, за него решила судьба…
Последние лет четырнадцать, да что там, уже почти пятнадцать Женя провел в разнообразных лечебно-изолирующих учреждениях. На дурках, проще говоря, и в больницах со специальным, тюремным режимом. Как он попал сюда, чем прогневил судьбу, как испохабил свою карму?
«Убийство с особой жестокостью» на языке юриспруденции. Зарубил топором маму. Как, почему, за что, при каких обстоятельствах – о том не рассказывал.
Тихим, слегка вибрирующим голосом Евгений повествует, что предыдущая его больница была другая, не Пряжка, а возле Троицкого рынка больница имени Кащенко. Но во время пожара Троицкого собора дурка тоже пострадала, и Женю перевели сюда, в больницу имени Деда Мороза.
Троицкий – редкой красоты, кстати, собор: кипенно-белый, с золотыми звездами на синих куполах-крышах.
За время своего почти пятнадцатилетнего бессрочного заключения Женя не мог вспомнить чего-то одного особенного, существенно важного, дни и ночи лепились в сутки, сутки низались на нитку месяцев, месяцы паковались в годы, а годы слились для него теперь в одну неразличимо-серую пелену, муть больничную.
Пятнадцать лет – срок немалый. Около пятнадцати лет длилась Великая Восточноазиатская война: самураи обагряли клинки кровью монголов и китайцев, сыпался сверху американский напалм и, объятые пламенем, падали с небес самолеты камикадзе.
За пятнадцать лет каскад громких побед, война, кровь, геноцид и сокрушительное поражение.
А ведь были и такие, кто прошел ту эпоху целиком, от начала до конца, от Маньчжурии до линкора «Миссури». Много, много полно-долгих лет, напоенных событиями. Много не только для одного человека, но и для исполинского государства.
А тут – пятнадцать лет один, без друзей, без своего ума, без надежды… Представишь такое бытие – и кровь застынет в жилах.
Ровным, монотонным голосом Женя говорил, что просто хотел бы пригубить сейчас нормальной домашней еды, а не мерзкой больничной жрачки. Я его понимал прекрасно, и у меня давно уже поперек горла стала эта прогорклая безвкусная мерзость.
Глядя сбоку на согбенную, как на рисунках Ван Гога, высохшую фигурку Жени, я вспомнил рассказ знакомого «ветерана» Пряжки. Тот поведал мне как-то раз про приятеля, тоже «ветерана», тот семь лет провел на дурке. За точно такое же преступление, что у Жени: мать убил. Ножом. Но выпустили его уже через семь лет.
Почему так происходит, бро? Чем отличаются друг от друга эти «работники ножа и топора», практики больничного существования? Или вердикт врачей различается в зависимости от способа, орудия убийства?
Нет, бро, сейчас я тебе объясню, как работает этот механизм, в чем разница – отбывать срок на дурке или в тюрьме.
Допустим, ты совершил уголовное преступление, то же убийство, тебя признали вменяемым и присудили срок, семь лет, например. И в этом случае, если ты, находясь в заключении, не будешь пытаться бежать и не задушишь кого-нибудь из сокамерников, отбыв от звонка до звонка, выйдешь через свои семь лет как положено. Но за примерное поведение и хорошие характеристики от начальства имеешь шанс выйти по УДО раньше срока.
Если же тебя прочно признали социально опасно-невменяемым, недееспособным или патологически агрессивным, то срока у тебя нет. То есть отлежал ты в закрытого типа дурке, скажем, года два или три. Собирается врачебный консилиум, решает: понизился уровень социальной агрессивности, невменяемости у данного субъекта или нет? Если понизился – могут перевести в отделение с более легким режимом, а впоследствии в обычную психбольницу.
