Ещё в конце семестра Мира еле выбила себе право о нём рассказывать, что в очередной раз вызвало глупые смешки и в первый раз снисходительное «ну ладно, если уж ты так хочешь…», — а теперь такое рвение казалось ненужным.
Доев полубезвкусную кашу, она позволила дню течь, как ему того требовалось. Всё равно ведь не было смысла противиться. Приехала сюда вместе со всеми — значит, должна вести себя как все и делать то же самое, что и они. Все отдохнули недолго за болтовнёй после завтрака и двинулись на раскоп, где несколько часов кряду работали. Кто-то осторожничал, а кто-то забывался и нарушал правила, о которых ему затем строго напоминали. Кто-то хорошенько вымазался в пыли и не обращал внимания на боль в ногах, а кто-то берёг силы. За работой половина второго дня пролетела уже быстрее, чтобы принести за собой послеполуденный отдых.
Хорошо было после раскопа искупаться в местной речке — название её так и не запомнилось, — а потом наконец пообедать. Дальше все заскочили в свитский дом переодеться, взяли этюдники и, держа их под мышками, стайкой растянулись по тропе, ведущей к замку. Местные уже давно истоптали её — ну конечно же, какой из Миры первооткрыватель?
Деревья, кусты и травы, наоборот, разрослись гораздо сильнее, чем во сне. Зелень бушевала так, что её густой запах напитывал раскалённый, плывущий волнами воздух. Чтобы не схватить солнечный удар, все устроились в тени старого дуба и разложили этюдники. Мира нехотя бросила взгляд на замок, проглотила досадный ком в горле и начала свой доклад.
Внимательнее всех её слушал, казалось, сам замок. Он смотрел на неё своими узкими стрельчатыми окнами как ни в чём не бывало — куда как живее и приветливее, чем ночью. Только верить ему уже совсем не хотелось. Он отверг её, не дал ничего, кроме стылой горечи, и теперь ни на чуточку не мог принадлежать ей. Он был для всех, и чудилось в этом что-то похожее на предательство.
Но отказаться от пленэра было нельзя: что бы ни случилось, практика есть практика. Закончив доклад, Мира присоединилась к остальным. Открыла небольшой подольский этюдник, укрепила на нём шероховатую зернистую бумагу и, скользнув по ней пальцами, стала набрасывать основу. С того момента всё и пошло не так.
Ночью во сне замок звал и ждал её, обещал новую встречу и новый кусочек пазла о том, зачем происходит то, что происходит, — а теперь будто бы смеялся в лицо. Линии на бумаге дрожали так же, как углы ризалитов замка в знойном июльском воздухе. Потом оказалось слишком много воды, и акварель поплыла. В тот день она вела себя особенно своенравно, и в этом тоже чудилось что-то похожее на предательство.
Солнце чуть клонилось к западу и не так уж пекло, когда все парами-тройками стали складывать этюдники и возвращаться в свитский дом на полдничный чай. Мира закончить зарисовку так и не успела — да и не стоило, наверное, заканчивать. Не сошлись друг с другом цвета, бывшие прежде белыми зубцы получились слишком уж грязными, а там, где хотелось видеть нежные разводы, тяжелели кривые мазки. Ну и, конечно, никаких псевдоготических ритмов она не передала. Это была ещё одна неудача — замок не поддался и наяву.
Мира разорвала бумагу пополам и захлопнула этюдник. Как же ей хотелось, чтобы в свитском доме её сейчас кто-нибудь ждал. Тот, кто встал бы посреди чаепития, забыл бы про всех и ушёл вместе с ней в комнату. Тот, кто соединил бы две половинки зарисовки и увидел в ней что-нибудь хорошее, а потом, спросив, правда ли можно забрать, забрал бы себе и сохранил. Тот, с кем ей захотелось бы поделиться своими — пусть и неприятными — открытиями.
Тот, у кого можно было спросить: а каким он видит замок Махтенбургских?
Когда Мира, болезненно потупив взгляд, ушла, свет из окна померк, и стала вдруг заметна трещина на маминой кружке. Снаружи загулял ветер, то захлопывая, то снова открывая дверь, которую кое-кто поленился за собой закрыть.
Артём с трудом подошёл к выходу, дёрнул дверь на себя и щёлкнул задвижкой, а потом вернулся к столу. «24 апреля 1995 г» — выхватил он взглядом стройный бабушкин почерк на обороте фотографии, где мама держала на руках его годовалого. Теперь видеть бабушку совершенно не хотелось. У неё была туча, натуральная туча своих старых фото — и ведь понадобилось же зачем-то лезть в
Артём схватил то самое фото, всегда стоявшее в альбоме первым, перевернул и осёкся. Его насквозь прошило воспоминание о том, как вспыхнул Мирин взгляд и захлопали её ресницы, когда он бросил ей то, что у самого уже вылетело из головы. Так мама смотрела на его отца, цедившего сквозь зубы то, что она потом так и не смогла ему простить. Мама, конечно, была права… а теперь кто был прав?
Никто.
Но всё равно это одни лишь слова, и только они. Он её не тронул.
