— Исхак! Скажи откровенно и прямо, какой службы потребуешь от меня?
— Прямо?
— Да, скажи!
— Губернатор назначил тебя беком в Маргелан, так?
— Да.
— Ну, так и оставайся беком в Маргелане и постарайся укрепить и продолжить добрые отношения с губернатором.
Атакул глядел в недоумении.
— Войди в доверие. Стань посредником между нами и губернатором. Именно так и только так ты смоешь с себя черное пятно, более того — всему народу сослужишь службу. Понял?
— Понял, повелитель! — почти выкрикнул Атакул, а Исхак вдруг поглядел на него испытующе и недоверчиво.
— Смотри, батырбаши, если это только для того, чтобы вырваться отсюда…
— Кровью! Кровью своей… — задохнулся Атакул.
— Ты подумай хорошенько, ведь от нас вместе с тобой никто не пойдет, сам пойдешь, сам говорить будешь. Мы с русскими не воюем, ты это хорошо знаешь. Мы воевали с ордой, и мы ею овладели. Пусть губернатор теперь разговаривает с нами. Мы хозяева страны. Твоя обязанность, твой долг, батырбаши, довести до сведения губернатора, что по отношению к русским намерения наши чисты, мы хотели бы сблизиться с ними. За убитых заплатим виру, пленных отпустим, не причинив им ни малейшего вреда. И ты, назначенный губернатором бек Маргелана, будешь свидетельствовать честность наших намерений по отношению к русским…
— Это дело невозможное, — отвечал Атакул, — но я поеду, Исхак…
Два сарбаза вели пленного унтер-офицера. Из встречных кое-кто отворачивался, не желая смотреть на иноверца. Другие, наоборот, глазели с любопытством, вытягивая шеи: "Э, а ведь русский такой же человек…".
Пленник шагал устало; он, примирившись со своей участью, понурил голову и не оглядывался по сторонам.
Его привели к человеку в алом парчовом халате, в зеленой чалме. Коротенькая белая бородка торчала задорно, как перепелиный хвостик. "Это, должно быть, и есть сам Пулат-хан", — подумал унтер-офицер.
Человек в парчовом халате бросил на пленника взгляд. Он держал в руке белую пиалу и со вкусом прихлебывал чай. Неподалеку, на краю ковра, сидел медноликий большеносый и светловолосый мужчина. Унтер-офицер вздрогнул: "Тоже русский?" Важный господин тем временем что-то сказал — спокойно и мягко. Русский перевел:
— Он спрашивает, как твое имя.
"А ведь крещеная душа, проклятый, — обругал его про себя унтер-офицер. — Вишь, из-за выгоды кому угодно, хоть черту, готов служить".
Переводчик повторил вопрос.
Тогда унтер-офицер ответил:
— Данила…
Те двое начали о чем-то негромко совещаться…
Данила отстал от своего отряда, чтобы починить сломавшуюся дорогой арбу. Никого вокруг вроде бы не было, но пока он возился с арбой, появились люди — и много людей. По виду мирные, без оружия. Приближаясь к нему, они подняли крик, в котором Данила только и понял одно слово: "Губернатор". Он усмехнулся: "Тоже нашли губернатора!" Человек десять подошли совсем вплотную. Данила выстрелил. Один человек, вскрикнув, упал. Тут поднялась такая суматоха, что и не приведи боже. На него напали скопом, не боясь выстрелов, и стащили-таки его с арбы. Долго спорили между собой, но убивать на месте, видно, не решились, а связали руки-ноги и, взвалив на ту же самую арбу, доставили в Маргелан. "И надо было мне выстрелить!.." — сокрушался Данила.
Вельможа снова обратился к Даниле и заговорил еще приветливей. Говорил долго. Когда он кончил, Данила повернулся к переводчику.
— Этот человек — большой начальник, близкий самому батыру Пулат-хану, его писарь, — объяснил переводчик. — Можно сказать, второе после Пулат-хана лицо, знаменитый Абдымомун-бек…
Данила дивился. "Не сам это хан, значит. Не привелось, стало быть, увидеть главаря всех бунтовщиков". А переводчик продолжал:
— Данила, друг, этот большой начальник хочет, чтобы ты мусульманином стал…
Данила глаза вытаращил.
— Да, говорит, чтобы ты перешел в мусульманскую веру. Перейдешь, сохранят тебе жизнь, мало того, дадут дом, коня, красивую девушку в жены. Он тебя сыном своим будет считать.
Данила затряс головой. Начальник сразу посуровел, маленькие глазки вспыхнули желтым огнем, как у рассерженного барса.
— Опомнись, Данила, — увещевал толмач. — Зачем погибать понапрасну? Подумай. И отвечай подумавши.
— А чего мне думать-то? — отвечал Данила дерзко. — В какую веру мать меня окрестила, в той и помру.
Толмач:
— А не лучше ли жить в мусульманской вере, чем помереть в той, в которую тебя мать окрестила! А дом, а конь, а красивая девушка?
— Себе их возьми! — оборвал его Данила.
Переводчик умолк. Вельможа о чем-то его спросил. Тот отвечал одним только словом. Не соглашается, мол. Вельможа вскочил, крикнул громко. Прибежал одетый в красное сарбаз, поклонился, руки прижал к груди. Начальник бросил ему два-три слова. Тот выбежал прочь.
— Зря ты, Данила, — покачал головой толмач. — Зря. Что тебе в вере твоей? А жизнь сохранить…
— Вот ты ее и сохраняй. Миру опорой станешь!
Вельможа отдал приказ. Данилу подхватили два сарбаза, выволокли из покоев.
