Атакул снова и снова рисовал в своем воображении то, что предстояло ему совершить. То, на что он дал согласие… Он входит туда, где среди других людей находится Исхак. Вынимает пистолет, но не может выстрелить. Дрожит рука. Колотится сердце. В это мгновение Исхак оборачивается к нему и смотрит в упор…
Он вздрогнул и отогнал от себя навязчивые мысли, но ненадолго. "Не может быть, чтобы я не попался на этом! О творец, неужели мало прежних ошибок, которыми я запятнал себя? Позор ляжет на мое имя, из поколения в поколение будут передавать рассказ о кровопийце Атакуле, продавшем свой народ за мирские блага, за жалкую должность. Дети мои будут стыдиться моего имени, меня проклянут мои плоть и кровь…
А губернатор? Бросил кость, как собаке… Чего стоит предатель? Кому он нужен? Его используют однажды, как пулю для выстрела. Попадет она в цель, не попадет — искать ее никто не станет… Губернатор хочет погубить Исхака. Человека, который объединил народ и стал для него знаменем…
Но что же я? Ведь я согласился. Так, значит, собираюсь я искупить свою прежнюю вину? Смыть черное пятно? А Исхак? Он тоже использует меня, если нужно, и все… Такая, выходит, мне цена. И та и другая сторона ценят меня дешево… как предателя!"
Атакул вытащил полученный от губернатора пистолет, с отвращением глянул на холодно блеснувший металл.
"Как спастись мне от губернатора? И как я могу поднять руку на Исхака? Думай — не думай, впереди одно: смерть…"
Серая осенняя земля. Голые деревья. Мрачные горы, Ледяной ветер пронизывает до костей… Серое все, как тоска на сердце…
Стремянные скакали за Атакулом, и никто из них не мог взять в толк, отчего он так мрачен. Время от времени переговаривались об этом, потом снова нахлестывали коней.
Неожиданно грянул выстрел. Вздрогнули джигиты, а батырбаши Атакул завалился на бок. Что такое? Ни один не видел, откуда стреляли, безлюдно и спокойно кругом. Джигиты бросились на помощь Атакулу. Один ухватил за повод его коня, остальные сняли батырбаши с седла.
Пуля попала в висок. А на земле лежал и еще дымился пистолет…
Исхак полулежал в задумчивости, опершись на подушки. Подле него — щупленький старичок в огромной белой чалме. На темном лице выражение глубокого недовольства.
— Что это? — неожиданно пронзительным голосом вопрошает старичок. — Ведь это близкий, верный тебе человек, немало ты видел от него добра, делил с ним хлеб и соль! И хоть бы он на самом деле провинился, грех бы совершил, а то? Убил неверного, за что же гневаться?
Исхак поднял голову.
— В рай ему захотелось! Как же, иначе семь его предков в гробу перевернутся! Что наделал — как будто нарочно хотел поссорить нас с губернатором! Только глупец мог этого не понять.
Старик и слушать не хотел.
— Воля твоя, сын мой, делай, что хочешь во имя бога, но против шариата не иди! Не только мне, многим мусульманам не по нраву твой поступок. Долг мусульманина — наставлять неверных на путь истинный, обращать их в правую веру.
Исхак приподнялся. Гневом полыхнули глаза, но старик не унимался.
— Кто тебе льстит, тот враг, а истинный друг скажет в глаза суровую правду. Я правду говорю, я тебе не просто родич, я тебе отец.
— Богов сколько? — спросил Исхак.
От этого вопроса старик чуть в обморок не упал. Как? Его сын, видно, ума решился! Помилуй, боже! Тот не мусульманин, кто произносит столь богохульные слова! Сколько? Да разве можно выражать даже намек на сомнение в том, что бог один…
Исхак продолжал:
— Бог один. А кто такой Иса?[70] Пророк. А Мухаммед? Пророк! Русские веруют в пророка Ису, мы в пророка Мухаммеда. Верно я говорю?
Старик не отвечал на этот вопрос ни словом, ни жестом.
— Неправильно противопоставлять пути разных пророков одного, единого бога. Нельзя проливать из-за этого кровь. Кто поступает подобным образом, тот и есть самый настоящий кяфир, неверный, богоотступник. Верит ли смертный в Ису или Мухаммеда, он равно должен блюсти чистоту духовную и телесную.
Старик всполошился.
— Читай скорее молитву! Читай молитву!.. — вопил он, ухватившись за воротник, и сам принялся молиться, быстро-быстро шевеля губами. Руки у него дрожали. Исхак поморщился: ему было и неприятно и жаль старика.
— Отец, — сказал он тихо, — не вмешивайтесь вы в мои дела. Не приходите ко мне за этим. А разговор наш пусть останется между нами.
Старик на это ничего не отвечал и тотчас ушел, обиженный.
Когда Исхак овладел столицей, беки разыскали его отца, муллу Асана. Много лет подряд занятый делами воинскими, поглощенный стремлением осуществить свои политические цели, Исхак и думать забыл об отце. Но родная кровь говорит почти каждому сердцу; Исхак, во всяком случае, обрадовался приезду старика. Но старик заважничал неимоверно и день ото дня все настойчивее и смелее обращался к Исхаку со своими советами, совался явно не в свое дело, обижался, если его не слушали. Кое-кто пытался воспользоваться этим. Исхак досадовал, но что делать — отец все-таки…
— Там пришел какой-то нищий-календер, Просит, чтобы его пустили. Что прикажете?
— Какой календер?
— Не знаю. Старик… Худой такой…
— Впусти… Кто же это?
