Сломленные полностью

— Ты кричал, — говорит она спокойно, сползая с кровати и поворачиваясь ко мне лицом, ставя постель королевских размеров преградой между собой и моей потной гиперактивной личностью.

— Конечно, кричал. Это же чёртова война.

У меня уходит несколько секунд на то, чтобы переварить собственные слова, и я провожу руками по лицу, стараясь проснуться. Стараясь увидеть хоть что-нибудь, кроме смерти Алекса.

— Проваливай, — говорю я снова.

— Как часто это происходит?

Я игнорирую её и иду к буфету, где наполняю себе стакан из ближайшей бутылки.

— Тебе бы воды, — произносит она. — Ты весь вымок, а от алкоголя будет только хуже.

— Неужели? Воды? Вода всё исправит? — ехидно спрашиваю я. — Ты ни хрена не знаешь, Златовласка.

— Мило, — огрызается она. — Очень оригинально. И я не против ненормативной лексики в малых количествах, но ты начинаешь повторяться.

Я вливаю в себя виски, получая наслаждение от жжения. Выпиваю ещё, гадая о том, как много понадобится времени. Как много мне потребуется выпить, чтобы заглушить боль.

Прохладные тонкие пальцы оборачиваются вокруг моего запястья.

— Не надо.

Я дёргаю рукой и отталкиваю её. Не сильно, но достаточно, чтобы она слегка пошатнулась.

Крохотная добрая часть меня уже начинает тянуться к ней, чтобы поддержать её. Чтобы извиниться. Нет, чтобы вымолить прощение, ведь Пол Лэнгдон вовсе не из тех, кто грубо обращается с женщинами.

Но она слишком близко, и её присутствие так не к месту, что вместо того, чтобы извиниться, я отворачиваюсь от неё и опускаю руки на голову, стараясь дышать глубже, испытывая лишь одно желание — ускользнуть в небытие и никогда не возвращаться.

— Пол.

— Не надо, — огрызаюсь я. — То, что я хорошо подыграл и позволил тебе нести ерунду про своего детского домашнего питомца за мясом в горшочках, не значит, что ты можешь вваливаться сюда в своей крошечной пижаме, пытаясь вытереть мой влажный лоб и успокоить меня, хотя не имеешь ни малейшего понятия об этом дерьме.

— Тогда расскажи мне, — говорит она полностью спокойным, разумным голосом, чем выводит меня из себя лишь сильнее. — Или кому-нибудь другому.

Точно. Никогда раньше не слышал такого совета.

Но меня выводит из себя не сам совет, а то, что я впервые испытываю искушение. Впервые мне хочется положить голову на чьё-то плечо и позволить этому человеку гладить меня по голове и приговаривать, что всё будет хорошо. Мне хочется поделиться сидящими во мне монстрами.

И это ещё не самое худшее. Закрадывающийся страх от того, что я снова увидел смерть Алекса, возвращение к мучениям того дня и осознание другого: того, что на мне одни боксёры, а Оливия в чём-то чуть более прикрывающем, чем нижнее бельё.

Тем, кто находится рядом со мной после того, как мне приснился один их этих снов, грозит опасность. Но она, с её гладкой кожей и манящим запахом духов, вторгающаяся в моё личное пространство, когда моя кровь уже несётся по венам… я вне себя, возбуждён и готов кого-нибудь наказать: кого угодно, начиная с себя самого, — что ж…

Я вновь отворачиваюсь, чтобы продолжить вливать в себя выпивку, однако Оливия опять резко движется вперёд, выхватывая стакан из моей руки. Её грудь оказывается у моего бицепса, и моя нервозность увеличивается на несколько отметок.

— Уйди, — говорю я. Голос охрип. «Ради Бога, уйди сейчас же». Едва заметно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на её реакцию.

Она продолжает наблюдать за мной с непонятным выражением лица.

— Или что? Применишь физическую силу, чтобы вышвырнуть меня?

— Такой вариант возможен, — и безопасен.

— Я уйду, как только ты пообещаешь, что поговоришь с кем-нибудь о своих снах. Что, если начать с малого? Выпиши их на бумагу.

Ага, это уж точно поможет. Грёбаный личный дневник.

— Считаю до трёх, — произношу я, забрав стакан из её руки и потянувшись за бутылкой. — Один.

— Пол.

— Два, — продолжаю я, не повышая голоса. Затем запрокидываю шот, тут же наливая следующий, не успевает тот обжечь моё горло.

Она пытается отобрать у меня бутылку, но на сей раз я подготовлен, потому и отодвигаюсь за пределы её досягаемости. Только теперь мы оказываемся стоящими грудь к груди.

Её глаза озаряются краткой вспышкой. Раздражения? Возбуждения?

— Три, — выговариваю я медленно.

Какую-то долю секунды никто из нас не двигается. А потом, прежде чем она успевает отступить, я с безжалостной стремительностью солдата хватаю её и зажимаю в кулаке её шелковистые белокурые волосы.

Её глаза расширяются, и впервые с тех пор, как я встретил её, она выглядит напуганной.

Хорошо.

Такой она быть и должна.

Глава одиннадцатая

Оливия

Как и в первый раз, этот поцелуй являет собой наказание.

Но если же тот другой поцелуй был направлен на то, чтобы испытать друг друга, то этот — борьба за власть.

И Пол выигрывает. Мой разум полностью осознаёт, что я вторглась в личное пространство и жизнь этого измученного человека, думающего, что его рот на моём преподаст мне своего рода урок.