Сломленные полностью

— Я солгал ей, Оливия. Сказал Аманде, что Алекс умер достойно, и это было правдой. Но я сказал ей и то, что это произошло быстро и он не мучился. Кажется, она знала, что я лгу, но крепко держала меня за руку и поблагодарила, хотя это я вернулся домой, а не её муж. Я… Я уверил её, будто он сказал, что любил её. У него не было сил на последние слова, поэтому их придумал я. Я выдумал слова умирающего, Оливия.

Я беру в руки его лицо, большим пальцем ласково поглаживая шрамы.

— Ты хорошо справился, Пол. Ты поступил правильно по отношению к своему другу и его семье. Он хотел бы, чтобы у его Аманды была такая крупица добра.

Он хрипло смеётся, будто не верит. Но даёт мне обнимать себя, когда начинает плакать.

И пока что этого достаточно.

Глава тридцать вторая

Пол

— Не думала, что это возможно, но твоя девушка с каждым разом играет в дартс всё хуже и хуже, — сообщает Кали, поставив ещё одно пиво рядом, прежде чем плюхнуться на стул рядом.

Мы в баре уже около двух часов, и Кали то убегает присмотреть за баром, то возвращается к нам в заднюю часть помещения.

Целую минуту до меня доходит, что я не пришёл в ужас при слове «девушка». Оливия не моя девушка. Она моя…

Чёрт. Понятия не имею, кто она, но девушка — и преуменьшение, и преувеличение одновременно. Оливия значит больше.

И ещё у нас нет будущего. Или есть? Я не разрешаю себе много думать об этом. После того вечера у камина, когда я рассказал ей обо всём, отношения между нами стали… замечательными. Об этом я тоже почти не разрешаю себе думать.

Я не лгал, когда рассказывал Оливии о том, как мы не признавали всё плохое в Афганистане, боясь сглазить. А сейчас? Сейчас я был в ещё большем ужасе от перспективы навлечь несчастье на то, что есть у нас с Оливией, разговорами о хорошем.

И всё действительно хорошо. Абсолютно. Секс, разговоры, совместные пробежки. Я даже обожаю её особый стиль обнимашек, во всяком случае, пока её конечности избегают моих жизненно важных органов. Она для меня всё.

Но я не говорю об этом. Не могу.

— Уф, только не начинай эту свою штуку с задумчивостью, — просит Кали, глотнув пива. — Ты вообще хоть имеешь представление, как круто изменился с той первой ночи, когда ты пришёл сюда и подрался с кучкой выпендрёжников? Больше не смей отставлять нас и возвращаться в то состояние.

Оливия издаёт возмущённый стон у мишени, и я качаю головой, понимая, что, несмотря на специальное обучение, произведённое Дарси «Дротик» Мартинез, Кали права. Результаты Оливии и вправду с каждым разом ухудшаются.

Но ей весело. И, на удивление, мне тоже.

— Уже лучше, — произносит Кали, махнув пальцем на мою улыбку. — Ты каждый раз так делаешь, когда смотришь на неё, знаешь? Улыбаешься.

Я отталкиваю её палец.

— Прекрати, ты начинаешь походить на скверную валентинку.

Кали заваливается на спинку своего стула.

— Просто это так романтично. Прекрасный ангел, ринувшийся спасать угрюмого мудака, который, пожалуй, к тому же, ещё и жуткий затворник.

— Уродливого. Не забывай про уродливость, — добавляю без горячности.

— Не-а, — отзывается она, благодарно кивая одному из своих работников, принёсшему ей ром и диетическую колу. — Раньше ты был чересчур красив. Даже есть было трудно рядом с таким тошнотворным совершенством. А теперь ты поднабрался характера. Тебе идёт.

— Ты флиртуешь со мной, Кэл?

— Не сегодня. Хотя, признаю, у меня было несколько фантазий о том, как мы сталкиваемся после стольких лет, и ты млеешь пред моей красотой, осознав, что именно я всегда была той самой единственной.

— Неужели? — осведомляюсь я, опасливо глянув на неё. У Кали всегда было раздражающая способность говорить невообразимо милым и искренним голосом, на который ты ведёшься и только потом понимаешь, что всё это время она просто издевалась над тобой.

— Вроде того, — отвечает она, кратко улыбнувшись. — Но, скажем, я отказалась от этих фантазий спустя пару месяцев после того, как твой отец купил летний дом, который вы раньше арендовали. Всё думала, что ты однажды покажешься во «Френчи» или у дверей моего дома. Но тебя всё не было и не было. Ты даже не позвонил.

Я морщусь.

— Прости.

Но слов, кажется, недостаточно. Я закрылся не только ото всех, но и от неё, хотя она была мне хорошим другом. Не знаю, как описать, каким потерянным я был — сейчас всё прозвучит оправданием. И я понятия не имею, как объяснить, что изменилось.

Просто не знаю, как сказать кому-то, даже такому хорошему другу вроде Кали, что нечто такое простое, как прикосновения Оливии и её улыбка, растопило то, от чего не могли избавиться столько психотерапевтов.

— Прости, — повторяю я.

Кали ненадолго накрывает мою руку своей ладонью.

— Всё нормально, — говорю я. — Просто скажу, что рада видеть тебя, и оставим всё как есть.