Адаптировались в самом деле стремительно. С нарастающим беспокойством Павел наблюдал, как умело подстраиваются не только театральные деятели и беспринципные кинопродюсеры-молчуны, ставившие оперы и снимавшие фильмы на фоне животных, но и комики, выступавшие вместе с ним. Несколько дней подряд он приходил в свой клуб в надежде услышать острые шутки о непрошеных гостях, однако всякий раз уходил разочарованным. О бивнях и хоботах больше не шутили. О собственном бездействии тоже. Напротив, некогда любимые друзья высмеивали теперь только его и тех, кто предлагал прогнать слонов. Смеялись не над трусами, но над такими, как он. Умудренные опытом, улыбаясь собственным остротам, комики жалили людей, которые, по их мнению, не понимали, что огромных животных уже не убрать. Нужно зарабатывать – к чему возиться?
Слушая вмиг ставших беззубыми коллег, Павел думал, что над сценой теперь следовало бы развесить красные транспаранты с призывами «Подстраиваться и ассимилироваться!», «Приноравливаться и приспособляться!», «Привыкать и свыкаться!».
«Ладно, – думал Павел, – если не будете шутить вы – буду шутить я!» – и каждый раз, выходя на сцену, говорил теперь только о слонах и горожанах, которые их не замечают. Павел описывал всеобщее (
– Почему? – спрашивал Павел.
– Потому что ситуация сложная! – отвечал полицейский и предупреждал, что больше штрафов не будет.
Вслед за этим случилось совсем уж странное: с определенного времени Павлу стали угрожать. Сначала он подумал, что это что-то несерьезное, чья-то глупая шутка, однако их упорядоченность и точность не оставляли простора для сомнений – совсем скоро стало понятно, что запугивание хорошо срежиссировано и к нему стоит относиться серьезно.
«Молодец, что вышел из бара, оглядывайся!»
Первой мыслью было рассказать Анне, однако Павел тотчас понял, что это может напугать ее, и не стал. В этот момент он совершил ошибку влюбленного. Постоянно волнуясь не за себя, но за любимую, Павел принялся чаще писать Анне, что она, к сожалению, приняла за контроль. План тех, кто затеял давление, медленно начал работать.
Павел обратился в полицию, продемонстрировал десяток скриншотов, которые получал по несколько раз в день, но все тот же скучающий полицейский заявил, что ничего особенного в них нет:
– Этого добра теперь у всех полно! К тому же вы известная личность!
– И что мне с этим делать?
– Не обращайте внимания!
Павел старался, но день за днем угрозы делали ровно то, на что и были рассчитаны.
В унисон беззубым комикам, по новым правилам начинали петь спортсмены и их тренеры. Футболисты и хоккеисты играли теперь, не замечая стоящих посреди площадок слонов, бадминтонисты учили теннисистов бить через высоких животных. Приноравливались фехтовальщики, учившиеся сражаться под брюхом слона, и шахматисты, по зову интеллектуалов переосмыслявшие роль «офицеров». В те первые месяцы во время пресс-конференций редкие журналисты еще задавались логичными вопросами: «Не мешают ли слоны бегать, прыгать и забивать голы?», – однако на такие колкости известные спортсмены заученно отвечали, что предпочитают оставаться «вне териологии».
К слонам привыкали. Водители автобусов ловко маневрировали между животными, а сотрудники музеев учились описывать картины, которые заслоняли слоны. К животным приспосабливались дворники, чей рабочий день становился гораздо сложнее, и преподаватели психологии, объяснявшие, что порой слон – это просто слон. Казалось, тяжелее других должно было приходиться транспортникам – животные стояли посреди вокзалов, портов и взлетных полос, однако и капитаны всех на свете мастей на удивление быстро отказывались от путей, морей и небес.
«Некоторое время придется побыть дома».
«Но какое?»
«Да долго это точно не продлится!»
Несмотря на всеобщую миграцию в сторону беззвучной капитуляции, в те первые после нашествия месяцы Павел верил, что проблему слонов удастся решить (
