Униформисты вносят большой черный пакет и кладут его перед Слоном. Раскрыв молнию, помощники перекладывают на бетонный пол труп слоновьего отца. Несколько униформистов вместе с дрессировщиком начинают разделывать человека на глазах у Слона. Чтобы он не закрывал их, его усаживают в специально подготовленный аппарат, который не дает крутить головой и закрывать веки. Слон видит теперь, как с отца снимают кожу и начинают срезать кусочки мяса, наколов которые на крюк, дрессировщик подносит их к губам осужденного:
— Ну и кто тут у нас не будет расчеловечен?
Слон не спит месяцами, месяцами голодает. Сон ли это? Видят ли слоны сны? Слона рвет.
— Правильно, пусть сперва проблюется — больше места будет в желудке!
Когда рвотная масса заканчивается, спазмы не останавливаются, и Слона продолжает выкручивать желчью.
— Долго он еще так может? — спрашивает дрессировщик у ветеринара.
— Не, скоро закончит, но, скорее всего, на какое-то время уснет.
Чтобы этого не случилось, Слона обливают ледяной водой. Когда он вновь приходит в себя, два униформиста раскрывают ему рот, в который дрессировщик кладет первый кусок отцовского мяса.
Дрессировщик заставляет Слона закрыть рот.
— Ну-ка, а теперь давай жуй!
Несмотря на то что тело отца разлагается, из камеры его не выносят. Чтобы справиться с невыносимым запахом, дрессировщик и униформисты носят теперь противогазы, поверх которых надевают маски животных. Заставив Слона прожевать очередной кусок человечины, они водят вокруг него хоровод.
Когда танцы заканчиваются — повторяются пытки. День за днем. Утопление и удары током, атаки насекомыми и звуком, светом и голодом. Этому аттракциону нет конца.
В ночь перед повторным расчеловечиванием случается землетрясение. Во всяком случае, Слону кажется, что это именно оно. Несколько часов вибрирует бетон камеры. Судороги тюрьмы. Знобит стены, появляются первые шрамы трещин. Трясутся тени, стоит гул. Бренчат миски. Дрожит даже воздух. Лишь под утро, когда Слона выводят из камеры, затихает.
Зрительского интереса нет. Город будто бы вмиг пустеет. Перед выходом на сцену Анна не понимает, что происходит — в этот раз совсем нет зрителей, расчеловечивание организовано из рук вон плохо.