Он ненавидел пламя, его жаркое дыхание, яркий свет. Огонь, пожирвший все вокруг, был ненасытен, безумствуя, он страшно рычал. Он не заботился о соблюдении законов жизни и уничтожал все на своем пути.
Абул Аббас погрузил хобот в бочку с водой, чтобы устранить зуд. Но беспокойство осталось. Он снова почувствовал, как ярость и сила переполняют его. Близость огня и опасность действовали на него возбуждающе, как и запах эвкалипта, исходивший от находящейся в периоде течки кобылы, которая стояла рядом.
Гул пламени теперь невозможно было не слышать. Кони, стоявшие рядом с ним, тоже начали бить копытами, раздувать ноздри и поднимать уши. Близость лошадей доводила его до бешенства. Как он ненавидел их гривы, их надменно задранные хвосты, их худые ноги!
Абул Аббас изо всех сил навалился задом на опорные балки. Одна из опор затрещала и переломилась надвое. Лошади как бешеные натянули поводья, которые были привязаны к кольцам, вмурованным в стену. Шейные позвонки животных трещали, словно ореховая скорлупа, однако они не оставляли бессмысленных попыток освободиться и бились тем сильнее, чем безуспешнее были их старания.
Двумя энергичными шагами Абул Аббас вырвался из пространства между балками и стеной, куда привязал его человек с чувствительными пальцами. Канат, привязанный к его левой передней ноге, порвался с громким треском. Он выбрался на свободу, мотнул головой и обрушил шаткий навес. Балки и камни с грохотом посыпались внутрь. Это заставило лошадей встать на дыбы, забить копытами и оскалить зубы. А затем облако пыли и грязи накрыло руины.
Абул Аббас был свободен. Он был здоровым и сильным, он хотел убежать отсюда. Подальше от пламени, подальше от людей. Но среди них был один, которого он ценил. И это смущало его.
Слон двинулся вперед, словно снежный ком, набиравший силу, собираясь стать лавиной.
<p>29</p>Ветер хватал Масрука аль-Атара за раздвоенную бороду и ерошил черные волосы. Араб щурил глаза, когда облака пыли окутывали маленькую группу. Следом за ним скакал Халид, деливший свою лошадь с крестьянской дочкой и внуком императора. «Несвятая троица», – подумал Масрук. Самая странная картина семьи, которую мог себе представить какой-нибудь джинн или он сам, Масрук аль-Атар. За белой лошадью вверх по склону тяжело топал жеребец Грифо. Своих рабов Грифо вынужден был оставить здесь. Масрук не хотел рисковать: наличие невольников могло вызвать к нему недоверие императора франков. Грифо, ворча, привязал цепями свой товар к деревьям, где они вынуждены были ждать его возвращения – если, конечно, стая волков не окажется быстрее Грифо.
Наконец они достигли конца горного серпантина, и перед ними показались ворота монастыря. У Масрука не было времени восхищаться монументальностью стен, потому что по ту сторону он увидел поднимающиеся к небу облака дыма.
– Что там происходит? – пробормотал он, повернувшись к ветру.
Ехавший позади него Халид, казалось, услышал вопрос.
– Дочка крестьянина что-то скрыла от нас.
– Или же ты сам невнимательно слушал ее слова, потому что пялился на ее груди, дурак!
Масрук, повернувшись к своим спутникам, увидел, как на лице Гислы промелькнула улыбка. Он понял:
