– Я не знаю ни единой мужской обители, в которой были бы настолько запущены ремесленные обязанности, – продолжал Йоханнис. – Дранка при малейшем дуновении ветра слетает с крыши. Заборы покривились. Этот монастырь – жертва упадка.
«Патер прав», – подумала Имма, оглядев помещение. Келья аббатисы была сырой даже в это время года. Зеленовато-черные пятна, как брызги, усеивали штукатурку и бутовый камень стен. Плесень виднелась даже в трещинах табурета и слишком маленькой кровати.
Главный аббат Йоханнис прислонился к окну и, казалось, был рад каждому глотку свежего воздуха, который попадал сюда через узкий проем. «Сейчас он, наверное, хочет побыстрее вернуться в Арль, ко двору архиепископа, в свои личные покои», – подумала Имма и подавила улыбку. Визиты главного аббата постоянно проходили, словно хорошо заученное выступление одного актера, вот только развлекательными они не были.
Прежде чем Йоханнис продолжил, его перебила Ротруд:
–
«Ее глаза потеряли остроту», – констатировала про себя Имма. Были времена, когда ее саму огонь веры в глазах Ротруд увлекал за собой. «Монастырь погибнет, и вместе с ним – монахини, которые должны были лелеять его», – подумала она.
Попытка аббатисы отвлечь священника от темы была такой неуклюжей, что просто не могла увенчаться успехом.
К удивлению Иммы, аббат все же отвлекся от порицаний. Он подошел к аббатисе и взял ее за руки:
– Ротруд, то, что я к вам приехал так рано, имеет причины. По пути сюда мне встретилось нечто ужасное. Промедление опасно. Очень опасно. Сейчас нужно поторопиться.
Имма тяжело опустилась на кровать аббатисы.
Йоханнис посмотрел на женщин, словно на двух церковных служек, которым он вынужден разъяснять серьезность их задач:
– Сарацины рядом, к западу отсюда. Они грабят и сжигают деревни. Если они сохранят направление своего разбойничьего похода, то через несколько дней будут здесь. Я боюсь самого худшего.
Ротруд подняла на него беспечный взгляд:
– Сарацины,
Аббат уперся ладонями в выщербленную поверхность стола:
– Я с уважением отношусь к вашему жизненному опыту. Но в этот раз дела обстоят иначе. Багдад хочет разжечь новую войну против империи франков, а Кордова должна во имя Гаруна ар-Рашида спровоцировать императора. А где еще, спрошу я вас, мир так уязвим? Здесь, в Септимании. Кордова так и не смирилась с потерей провинции, перешедшей к франкам, даже теперь, когда прошло более пятидесяти лет. А для диких орд эмира рукой подать через Пиренеи до ваших ворот.
– У вас есть доказательства этой вашей дипломатической мудрости? – спросила аббатиса.
Бесцеремонность старухи доставила Имме тайное удовольствие.
– Западнее, в двух днях пути отсюда, находится монастырь Санкт-Трофим. Он вам известен?
– Конечно, – ворчливым голосом ответила аббатиса.
– Сарацины стерли его с лица земли. Одни лишь руины дымятся на том проклятом месте. Трусливые разбойники пришли туда ночью неделю назад. Когда я проезжал мимо, то видел, как немногие оставшиеся в живых хоронили мертвых. Для аббата им пришлось выкопать особенно большую могилу, потому что они не могли снять настоятеля с креста, к которому прибили его гвоздями убийцы. Братья в Санкт-Трофиме тоже не верили в то, что арабы нападут на их бедное аббатство. А теперь они потеряли все. Вы хотите закончить свою жизнь так же?
Аббатиса теребила пальцы:
– Если это правда – а почему я не должна вам верить? – ваше подозрение может быть правильным, Йоханнис. Однако что нам делать? Посмотрите – здесь находятся двадцать три женщины. Большинство из них слишком стары, чтобы даже держаться прямо при ходьбе, а другие слишком молоды, чтобы сохранять благоразумие. Нам остается лишь молитва или бегство. А я не освобожу мой дом ни для каких варваров, можете быть уверены!
Ротруд закашлялась, у нее перехватило дыхание от продолжительной речи. Имма положила руку на костлявые пальцы настоятельницы.
