Слон меча и магии полностью

– Угу, – ответил Гун и не развернулся. Мы зашли в другую старьёвщицкую лавку и даже в настоящую антикварную. Из последней нас хотели выгнать как плутов и чуть не разбили маленькую узорчатую крынку. Поздним вечером я оставил Гуна на повороте к его дому. Гуна с полной коробкой его сокровищ.

14 февраля

Из окна в комнате Гуна широко видна улица. Серые горы домов обступают её, загораживают свет и чистыми стёклышками окон глядят удивлённо. Здесь чувствуешь себя как в пещере, из которой видны только тени.

– Так и просидим всю жизнь у окна, – сказал Гун, подходя ко мне и щурясь на зимний полдень. Бессонная ночь темнела под его глазами.

По улице двигалось шествие в честь какого-то праздника. Впереди человек в обснеженном плаще равнодушно выкрикивал песню. За ним брели нестройной толпой люди, косили сугробы знамёнами.

Мараскоды появились внезапно, с разных сторон. Они ныряли в толпу, выныривали и собирались у дома Гуна. Их оживлённые голоса распахали сонный, гладко разлитый воздух.

– Вор! – закричал высокий сиреневоволосый юноша, громыхнул в дверь. Кажется, я уже видел его раньше.

– Сначала отдал, теперь денег хочет! – подхватила пара голосов. Остальные мараскоды смущённо ждали.

Я распахнул окно:

– Послушайте! – и все мараскоды обернулись ко мне. В лоб мне стукнул тугой снежок. Ещё пара упала в комнате. Я должен был бросить в ответ слова, нужные слова, но их-то у меня не было.

– Закрой окно, – сказал Гун. Набросил на плечи пальто.

Хлопнула входная дверь.

Хлопнула второй раз, выпустив меня.

Не знаю, успел ли Гун что-то сказать мараскодам. Я увидел только, что они его окружили. Обсыпали грубыми фразами. Гун топтался, отступал, натыкаясь на людей. Кто-то толкнул его, он пошатнулся и упал в снег. Я, расталкивая мараскодов, рвался вперёд.

– Олух! – выругался сиреневоволосый. Я подумал, он бросится ко мне, но парень пробрался к моему другу. Мне стало страшно… Сиреневоволосый протянул руку Гуну и помог подняться. Никого к нему не подпуская, он довёл Гуна до самой комнаты.

До темноты мараскоды толпились на улице, по очереди заходили в тепло дома и обсуждали планы. Но меня и Арна – так звали юношу с сиреневыми волосами – больше заботил Гун, чем таблички и истины.

– Зачем вы так? – Арн говорил Гуну. – Да разве ж стоит? Вы, пожалуй, больше всех нас страдаете.

Гун улыбался, сбивчиво просил прощения, снова улыбался.

– Нам теперь эту табличку нельзя не найти, – тоже улыбался Арн, – а то вы совсем изведётесь.

– Она же вам нужна… ступеньки, смысл… фонарь последний, – бормотал Гун уже бодрее.

– Конечно. Но жили мы же раньше. Живут и другие люди, умирают седые, совсем седые, без сиреневых волос…

Темнело. Свет улицы едва достигал Гуновского дома, оставляя его в графитовом сумраке. Мараскоды достали маленькие фонарики, которые постоянно брали с собой. Разумеется, в поиске света нужен свой огонёк.

Вдруг фары словно хвостами замели свет фонариков. Визг тормозов по укатанному снегу. Тишина. Из машины вышел джентльмен в пиджаке – я узнал в нём неподозрительного человека, – отворил заднюю дверцу, откуда торопясь, согнувшись до пояса, выпрыгнул грузный мужчина. Он дошёл до распахнутой двери и рухнул у порога на колени.

– Умоляю, спасите! – пролепетал он, оглядывая нас.

– Что случилось?

– Эта табличка, она меня измучила. Кошмар… и днём, и ночью. Я всё время о ней думаю и забыться не могу. Она…

Я понял, что перед нами сам Похититель.

– Незачем красть было! – процедил Арн. – Давай сюда!

– Я не хотел… я виноват, – бормотал Похититель, протягивая что-то, упрятанное в тёмную ткань. Арн развернул – на вид была та же самая Табличка. Арн бережно положил её. Снова обернулся к Похитителю. Глаза юноши, брови, тонкий излом рта – словно прорисованные пером – застыли в одном порыве. Арн, целясь Похитителю в лицо, с силой пнул. К счастью, я успел протянуть руки, и удар пришёлся по моим ладоням.

– Остановись, Арн!

– Нельзя драться, да? – Арн повернул ко мне замершее, замерзшее лицо. – А я не за себя. Гуна видели? Как он страдал, видели? Что теперь, забыть об этом?

Похититель, прикрыв руками глаза, шумно дышал, вздрагивая на каждом вдохе.

– Я видел и ещё вижу, что сейчас плохо ему, – я указал на Похитителя. – Арн, ты хочешь причинить страдания другому человеку. Это не может быть чем-то хорошим. Это не справедливость, к которой ты стремишься.

– Это искупление зла.

– Это его удвоение. Пощади хотя бы меня, мне больно стоять рядом.

– Да… не только стоять, – Арн прислонился к подоконнику, вжался в него, словно пытаясь отступить. – Твои руки целы, Берт? Зачем ты только полез!..

– Ты сходил с ума. Надо было тебе помешать.

– Сам ты сошёл с ума, – ответил он незлобно.

Гун переводил взгляд с Арна на Похитителя, с него – на меня. Он казался иностранцем, не понимающим нашу речь.

– Странно, вот уже второй человек не выносит близость Таблички, – сказал Арн, совсем успокоившись.

– Ты думаешь, что тот больной…

– Нет, нет, – Похититель вдруг отнял руки от глаз, – то был наш. Он лгал, он не был болен.

– Вот как хорошо! – выдохнул Гун и откинулся на спинку дивана, улыбаясь.