Снова хлынул дождь, и ее тело начало меняться.
Рядом кто-то был.
Зайхель проснулся, распахнул глаза, мгновенно осознавая, что к его комнате кто-то приближается.
Шквал! Середина ночи. Если это опять какой-нибудь светлоглазый балбес, которому он ответил отказом, пришел умолять… Он сполз с кушетки, ворча себе под нос:
– Я слишком, слишком стар для такого.
Резко открыл дверь и увидел погруженный в ночную тьму внутренний двор. Воздух был влажным. Ах да. Опять явилась одна из этих бурь, разряженная в пух и прах, в поисках места, где бы скинуть наряд. Проклятая стихия.
Мальчишка, занесший руку, чтобы постучать, изумленно отпрянул, когда дверь распахнулась. Каладин. Мостовик-телохранитель. Возле него вертелся спрен, которого Зайхель чувствовал.
– О, смерть собственной персоной, – язвительно проговорил Зайхель. Одежда Каладина была в крови, мундир с одного боку изодран. Правый рукав отсутствовал. – Что стряслось?
– Покушение на жизнь короля, – негромко сказал мальчишка. – И двух часов не прошло.
– У-у.
– Твое предложение о том, как научиться сражаться с осколочником, еще в силе?
– Нет. – Зайхель захлопнул дверь и вернулся к своей кушетке.
Мальчишка, разумеется, снова открыл ее. Шквальные монахи считали себя имуществом и ничем не могли владеть, так что замки на дверях им были без надобности.
– Пожалуйста, – взмолился мальчишка. – Я…
– Малый, – проворчал Зайхель, снова поворачиваясь к нему, – в этой комнате живут два человека.
Мальчишка нахмурился, взглянув на единственную койку.
– Первый, – продолжил Зайхель, – ворчливый мечник, у которого имеется слабость – детки, вляпавшиеся по самые уши. Он появляется днем. Второй – очень-очень ворчливый мечник, который презирает все и вся. Он появляется, стоит какому-нибудь идиоту разбудить его в самый жуткий ночной час. Советую тебе обращаться с просьбами к первому, не ко второму. Понял?
– Понял. Я вернусь.
– Хорошо. – Наставник сел на кровати. – И не будь зеленым от земли.
Мальчик застыл у двери:
– Не быть… каким?
«Дурацкий язык, – подумал Зайхель, забираясь в постель. – Ни одной подходящей метафоры».
– Просто брось выпендриваться и приходи учиться. Не терплю колотить людей моложе себя. Это все равно что над младенцами издеваться.
Мальчишка хмыкнул и закрыл дверь. Зайхель укрылся одеялом – проклятые монахи выдали ему только одно – и перевернулся на другой бок. Засыпая, он ожидал услышать в голове голос. Разумеется, голоса не было.
Его не было уже очень много лет.
О пламени, что горело и погасло. О жа́ре, который он чувствовал, когда другие не чувствовали. О собственных криках его, что никем не были услышаны. О величайшей пытке, ибо она означает жизнь.
– Он просто смотрит вот так, ваше величество.
Слова.
– Такое ощущение, что он ничего не видит. Иногда бормочет. Иногда кричит. Но все время… пялится.
Дар и слова. Не его. Никогда они не были его. До сих пор.
– Клянусь бурей, от него мороз по коже, правда? Ваше величество, мне пришлось это терпеть всю дорогу в фургоне. Половину времени он кричал, другую половину сверлил взглядом мне затылок.
– А Шут? Ты его упомянул.
– Начал путешествие со мной, ваше величество. Но на второй день объявил, что ему требуется камень.
– Э-э… камень.
– Да, ваше величество. Выпрыгнул из фургона и нашел один, а потом… э-э… ударил им себя по голове, ваше величество. Три или четыре раза. Сразу же вернулся в фургон со странной улыбкой и сказал… э-э…
– Да?
– Якобы ему требуется, э-э, я специально запомнил это для вас. Вот его слова: «Мне потребовалась объективная система отсчета, чтобы оценить свои ощущения в твоей компании. Я бы сказал, где-то между четырьмя и пятью ударами». Сэр, я не вполне понял, что он имел в виду. Похоже, он насмехался надо мною.
– Точно подмечено.
Почему они не кричали? Этот жар! Жар смерти. Смерти и мертвецов, мертвецов и их разговоров, а не воплей о смерти, если не считать той смерти, что не пришла.
– Ваше величество, после этого Шут просто взял и сбежал. Куда-то в холмы. Словно какой-то шквальный рогоед.
– Бордин, не пытайся его понять. Только зря измучаешься.
– Да, светлорд.
– Нравится мне этот Шут.
– Элокар, мы в курсе.
– Вот честное слово, ваше величество, чокнутый был лучшим попутчиком.
– Ну разумеется. Если бы люди наслаждались обществом Шута, это бы означало, что он никудышный Шут, верно?
Они горели. Стены горели. Пол горел. Пылало и внутри того, где нельзя быть, но там пребывает все. Где?
Путешествие. Вода? Колеса?
Пламя. Да, пламя.
– Ты меня слышишь, безумец?
– Элокар, да ты только глянь на него. Несчастный не в себе.
– Я Таленелат’Элин, Вестник войны. – Голос. Это он сказал. Не в мыслях. Слова пришли, как всегда приходили.
– Что-что? Говори громче, будь любезен.
– Вот уже совсем близко Возвращение, Опустошение. Нам нужно подготовиться. Вы, должно быть, многое забыли вследствие разрушений, что приключились в минувшие времена.
– Элокар, я кое-что разобрал. Это алетийский. Северный говор. Я не ожидал такого от человека со столь темной кожей.
