Она отвела взгляд в сторону, внезапно став очень маленькой.
– Даже Далинар признал, что король совершил большую ошибку, позволив Садеасу избежать поединка, – сказал Каладин. – Моаш и его друзья правы. Королевству будет лучше без Элокара.
Сил опустилась на пол, склонив голову.
Каладин вернулся к скамье, но был слишком возбужден, чтобы сидеть. Он обнаружил, что меряет шагами камеру. Как можно ожидать, что кто-то станет жить взаперти в маленькой камере без свежего воздуха, без возможности дышать? Не стоило позволять запереть себя.
«Тебе лучше сдержать свое слово, Далинар. Вытащи меня отсюда. Поскорее».
Шум, чем бы он ни был, затих. Когда служанка принесла еду, протолкнув ее через маленькое отверстие в нижней части решетки, Каладин спросил, в чем дело. Она не стала отвечать и убежала прочь, как крэмлинг перед штормом.
Вздохнув, он потянулся за пищей – вареные овощи, политые черным соленым соусом, – и шлепнулся обратно на скамью. Ему давали еду, которую можно есть руками. На всякий случай никаких вилок или ножей.
– Милое у тебя тут местечко, мостовичок, – произнес Шут. – Я сам несколько раз подумывал переехать сюда. Но хотя арендная плата, возможно, и низкая, вступительный взнос непомерно высок.
Каладин вскочил на ноги. Шут сидел за пределами камеры, на скамейке у дальней стены, под лампой, и настраивал у себя на коленях какой-то странный инструмент с тугими струнами, изготовленный из полированного дерева. Еще минуту назад никакого Шута не было и в помине. Шторма... А разве скамейка стояла там раньше?
– Как ты сюда попал? – спросил Каладин.
– Ну, есть такие штуки, называются двери...
– Охрана пропустила тебя?
– Технически? – спросил Шут, ущипнув струну, и наклонился, чтобы послушать звук, а затем ущипнул другую. – Да.
Каладин снова сел на койку в камере. Шут был полностью в черном. Он вытащил из-за пояса тонкий серебристый меч, положил его на скамью рядом и свалил туда же коричневый мешок. Склонившись и скрестив ноги, Шут продолжал настраивать инструмент. Он тихо напевал про себя и кивал.
– Благодаря абсолютному слуху, – проговорил он, – все становится намного проще, чем было когда-то...
Каладин сидел и ждал, в то время как Шут откинулся к стене. И... ничего.
– Удобно? – спросил Каладин.
– Да. Спасибо.
– Ты явился, чтобы порадовать меня музыкой?
– Нет. Ты ее не оценишь.
– Тогда почему ты здесь?
– Мне нравится посещать людей в тюрьме. Я могу сказать им все, что пожелаю, и они ничего не могут с этим поделать.
Шут посмотрел на Каладина и с улыбкой положил пальцы на инструмент.
– Я пришел за историей.
– Какой историей?
– Той, которую ты собираешься мне рассказать.
– Ба! – воскликнул Каладин, ложась на скамейку. – Сегодня у меня нет настроения играть в твои игры, Шут.
Шут извлек ноту из инструмента.
– Все постоянно так говорят, что заранее делает эту фразу избитой. Я в сомнении. Бывает ли хоть кто-то в настроении для моих игр? И если так, то не разрушит ли это цель игры изначально?
Каладин вздохнул, а Шут продолжил извлекать ноты.
– Если сегодня я подыграю, – спросил Каладин, – избавишь ли ты меня от своего присутствия?
– Я уйду, как только история закончится.
– Замечательно. Человека посадили в тюрьму. Он ее возненавидел. Конец.
– А... – протянул Шут. – Так это история о ребенке.
– Нет, она обо... – Каладин замолчал.
«Мне».
– Возможно, стоит поведать тебе детскую историю, – сказал Шут. – Я расскажу одну, чтобы ты настроился на нужный лад. Однажды в солнечный денек в траве резвились кролик и птенчик.
– Птенчик... детеныш птицы? – спросил Каладин. – И кто еще?
– Ах, забылся на мгновение. Прости. Позволь мне сделать ее более подходящей для тебя. Однажды в невыносимо дождливый день кусок мокрой слизи и отвратительное крабовидное существо с семнадцатью лапами крались через камни. Так лучше?
– Полагаю, да. История окончилась?
– Она еще не началась.
Шут неожиданно ударил по струнам и заиграл с яростной решимостью. Вибрирующие, повторяющиеся звуки, наполненные энергией. Нота, пауза и затем семь нот подряд, наполненных, как казалось, исступлением.
Ритм захватил Каладина. Музыка практически сотрясала все помещение.
– Что ты видишь? – требовательно спросил Шут.
– Я...
– Закрой глаза, идиот!
Каладин закрыл глаза.
«Что за глупость».
– Что ты видишь? – повторил Шут.
Шут его разыгрывал. В этом заключалась его сущность. Предположительно, он старший наставник Сигзила. Разве Каладин не заслужил снисхождение за помощь его ученику?
Но в звуках не было ни капли юмора. Ноты казались наполненными силой. Шут добавил еще одну мелодию, дополняющую первую. Как он это сделал? Заиграл другой рукой? Двумя руками сразу? Как один человек с одним инструментом мог создать столько музыки?
Каладин увидел... у себя в голове...
Гонку.
– Эта песня о человеке, который бежит, – проговорил он.
– В солнечный день, в палящий зной вышел в путь человек от восточного моря, – Шут рассказывал точно в ритме своей музыки, монотонный речитатив почти превращался в песню. – Куда он спешил, зачем он бежал, жду от тебя ответа я скоро.
– Он убегает от шторма, – тихо произнес Каладин.
