Слово «корень» встречается также в сочетании «вернуться к корню», но в Мацяо оно означает отнюдь не возвращение на родину убеленного сединами старца, как в нормативном китайском языке, а служит близким синонимом слову «предопределение». Если верить мацяосцам, земля проверяется тремя цунями, а человек – тремя ветвями. Каким бы ни был человек в молодости, миновав три земные ветви, то есть первые три цикла по двенадцать лет, он начинает возвращаться к своему корню, и только к тридцати шести годам становится видно, кто благородный, а кто подлец, кто мудрый, а кто дурак, кто добрый, а кто злодей. И каждый становится таким, какой он есть. Каждый встает на свое место. В год своего тридцатишестилетия Тесян помутилась умом, бросила все и сбежала с пустобродом – как ни крути, а судьбу не перепишешь. Мацяосцы верили в это без всяких сомнений.
Словом «тачковаться» Тесян обозначала постельные дела. Чжунци когда-то подслушал это и растрезвонил по всей деревне – сначала люди смеялись, а потом и сами стали так говорить.
Китайский язык не испытывает недостатка в словах, так или иначе связанных с едой. Существует целый ряд глаголов для обозначения разных способов приготовления пищи: парить, варить, жарить, пряжить, калить, печь, припускать, тушить, томить, разваривать, мариновать, солить в рассоле, солить в соевом соусе, тушить в соевом соусе. Есть множество глаголов, обозначающих разные способы принятия пищи: жевать, хлебать, сербать, хлюпать, уплетать, грызть, глодать, рассасывать, вылизывать, перекатывать на языке. И длинный строй прилагательных для описания вкуса и текстуры пищи: сладкий, горький, соленый, острый, кислый, упругий, нежный, хрустящий, гладкий, вяжущий, освежающий, крепкий, обволакивающий, рассыпчатый. Секс – точно такая же физиологическая потребность, но слов для его описания не в пример меньше. Мэн-цзы говорил: «Тяга к еде и женщинам в природе человека»[110], но наследие нашего языка вымарало из его высказывания ровно половину.
Конечно, у нас остаются так называемые вульгаризмы. По большей части все эти слова – дешевка, ширпотреб, речевые экскременты, поджидающие нас на каждом шагу, и пусть число их внушительно, изъяны вульгаризмов слишком очевидны. Во-первых, все подобные выражения похожи и повторяют друг друга, не прибавляя ничего нового; во-вторых, они абсолютно бессодержательны, вульгаризмы способны только грубо наметить контуры смысла, заменяя его той же самой пустотой, что сквозит в речах политиков, произносимых по поводу каких-нибудь государственных событий, или в любезностях, которыми обмениваются между собой деятели культуры. Но что хуже всего – вульгарные обороты строятся на словах, заимствованных из других сфер, они не говорят ни о чем прямо, а только умножают сущности и уводят нас все дальше от смысла. Они напоминают некий шифр, понятный собеседнику без слов и потому довольно абсурдный, как если бы осла называли лошадью, а курицу – павлином. «Играть в тучки и облачка», «стрелять из пушки», «молотить дофу», «месить тесто»… Все это напоминает тайный язык мафии. Поэтому, произнося подобные слова, люди невольно принимают вид изворотливых мафиози, ведь этика языка приравнивает секс к преступлению, к незаконной махинации, о которой нельзя говорить прямо и без иносказаний.
Очевидно, вульгаризмы – результат превращения сексуального чувства во что-то грубое, шаблонное, фальшивое и преступное. Трепет и волнение, мелкая дрожь и вспышки где-то в глубине тела, беспокойство, ожесточение, сострадание, восхищение при попытках завоевать друг друга и друг друга спасти, изнурительная разведка потайных ходов, шквал, застигший вас у самой вершины, нирвана, опьянение, полет… Все это скрыто в слепой зоне, куда нет доступа языку.
Пустота на месте слов – знак поражения, неудавшейся попытки самопознания, а еще – предупреждение о таящейся в этой зоне опасности. Язык связывает человека с миром, и когда эта связь обрывается или исчезает, мы чувствуем потерю контроля над миром. В этом смысле у нас есть все основания говорить, что язык – это власть. Для химика его лаборатория – родная стихия, но профан на месте той же самой лаборатории увидит минное поле, где каждый неверный шаг чреват гибелью. Столичному жителю большой город кажется невероятно удобным и милым сердцу местом, а деревенский, очутившийся в городе впервые, увидит перед собой каменные джунгли, исполненные враждебности, внушающие неизъяснимый ужас. И причина тому очень проста: мир, для описания которого мы не можем найти подходящего языка, нам не подчиняется.