3. После так называемого «изнасилования» Тесян испытывала угрызения совести, ей хотелось искупить свою вину перед Треухом. Поэтому, когда он вернулся в Мацяо и избил ее до кровавых синяков, она вовсе не озлобилась, а испытала тихое облегчение – теперь мы квиты. Но что самое удивительное, боль стала ей сладка, боль доказывала, что Треух от нее по-прежнему без ума. Тесян верила, что лишь свихнувшийся от любви мужчина способен так ожесточиться и возненавидеть любимую женщину. Бэньи редко давал волю кулакам – разозлившись, он просто швырялся чем-нибудь и уходил из дома, заложив руки за спину. Директор уездного ДК и городской фотограф тем более – если случалась размолвка, они просто пожимали плечами и отчаливали куда подальше. Мягкость и безволие любовников бесили Тесян, лишали их всякой мужской притягательности. Ей больше по душе был ротанговый хлыст или бамбуковая палка, она обожала яростную заботу и безумную страсть, доказательствами которых служили шрамы, оставленные Треухом на ее теле. Много раз – и Тесян самой было трудно в это поверить – под градом ударов ее захлестывало бурным наслаждением, щеки обжигало огнем, а ноги сводило в судорогах.
К тому же Треух не изменял своей страсти, время от времени посылал ей разные женские безделушки. Тесян хранила их в тайнике, иногда потихоньку рассматривала и вздыхала про себя, сравнивая мужа и любовника в постели.
В конце концов однажды ночью она сбежала, напомнив мацяосцам о «тачковании» и об огромном языковом пробеле, что кроется за этим шифром.
Это слово встречается в «Описании округа Пинсуй». Например, Ма Саньбао, арестованный главарь повстанцев, говорит в своих показаниях: «Недостойный заробел, но Тыква Ма твердил, что войска не придут, и недостойный поверил этому охохоне…» Я тогда подумал, что человек, никогда не живший в Мацяо, едва ли поймет, что имеется в виду.
«Охохоня» – слово, до сих пор распространенное в Мацяо, так называют людей, которые любят соваться в чужие дела, охотников до разных слухов, а еще болтунов, чьим словам нельзя доверять. Охохони часто перемежают свои донесения удивленными вздохами – наверное, отсюда и появилось это слово.
Чжунци из нижнего
Вернее, так: Чжунци должен был разнюхивать чужие секреты как раз для того, чтобы уравновесить ими свою галошную тайну.
Однажды он тихонько подошел ко мне, как следует подготовился и наконец состряпал на лице улыбку:
– А что, вкусная была бататовая мука на ужин?
И притих, ожидая, что я начну оправдываться и что-нибудь врать. Я промолчал, тогда Чжунци осторожно отступил назад – видимо, решил не развивать тему. Я не знал, как он пронюхал, что вчера на ужин мы ели бататовую муку, и почему счел это событие настолько важным, чтобы помнить о нем и еще пытаться меня запугать. И тем более не знал, почему успехи на сыскном поприще приносят Чжунци столько радости.
Иногда он не мог найти себе места от волнения – например, машет на поле мотыгой, потом вдруг громко вздохнет или грозно окликнет собаку вдалеке, а увидев, что мы не обращаем на него внимания, с выражением крайней обеспокоенности скажет: «О-хо-хо, что творится…» Люди поинтересуются: а что творится? Он покачает головой: ничего, ничего, а на губах его заиграет довольная улыбка, будто он втайне смеется над нашими обманутыми надеждами.
Пройдет немного времени, он опять забеспокоится и вздохнет: «Что творится…» А когда снова начнут допытываться, ненадолго развяжет язык, дескать, кое-кто донизовничался, накликал беду… Но, заметив интерес, тут же ударит по тормозам и на все вопросы будет радостно отвечать: «А вы сами догадайтесь! Сами догадайтесь! Ну?» Спектакль повторится пять или шесть раз, наконец люди потеряют всякий интерес и бросят расспросы, вздохи Чжунци вместо любопытства будут вызывать у них одно раздражение, тогда он усмехнется и как ни в чем не бывало вернется к своей мотыге.