Дядюшка Ло вышел облегчиться и с полчаса не возвращался, словно под землю провалился. Когда наконец вернулся, я напомнил ему о злодеяниях реакционной клики Гоминьдана, велел попить воды, собраться с мыслями и начинать с начала. Тут он наконец вспомнил свое бедняцкое происхождение. Рассказал, как Гоминьдан расправлялся с коммунистами – звери, чистые звери. Не щадили ни баб, ни пащенят, трехлетнего дитенка схватили за ноги и головой о стену – он даже пикнуть не успел. Сожгли людей в печи для кирпича – так из той печи еще три дня на всю округу разило паленым мясом. Вспомнил Рябого Лу – видимо, этот Рябой Лу был каким-то гоминьдановским начальником – такого супостата еще поискать, вырезал у красноармейцев потроха, бросил в котел с говядиной и поставил на общий стол. Дядюшка Ло не знал и тоже отведал красноармейских потрохов, а когда узнал, едва собственные кишки наружу не выблевал…
Дядюшка Ло и сам вступил в ряды Красной армии, но через месяц отстал от своего отряда и вернулся домой. Там он угодил в лапы Рябого Лу и едва не распрощался со своими потрохами, как остальные красноармейцы, но старенькая мать его спасла: продала свой гроб, накрыла Рябому Лу три стола с вином и закусками, привела поручителей, и дядюшка Ло остался жив.
– Рябой Лу, разрубить бы его предков на мелкие кусочки! Это не человек, а тигр, вяженый со свиньей, злобная безмозглая сволочь! Казни его семь дней подряд, и то будет мало! – вспомнив про материн гроб, дядюшка Ло не смог удержаться от крика. У него потекли слезы, и он снова утер нос тыльной стороной ладони.
– Где бы я был сегодня, если бы не Партия, если бы не председатель Мао?
– Очень хорошо, вот и со сцены надо так сказать. И заплакать.
– Заплачу, как тут не заплакать.
Заплакать он так и не заплакал. Правда, выступил хорошо, немного заикался от волнения, но держался близко к тексту, который мы с ним учили, от истории перешел к современности, от частного к общественному, даже вспомнил «диалектику сущности и явления», рассказал о своих передовых свершениях и пропел хвалу социализму. В дебри почти не лез, внял моим предостережениям и не стал рассказывать разных глупостей о том, как работал у гоминьдановцев носильщиком и какой вкусный был хлеб из американской муки. Один раз его все-таки немного занесло: критикуя ревизионизм, дядюшка Ло сказал, что коварные ревизионисты замыслили погубить председателя Мао, а еще из-за них людям приходится торчать на таких вот собраниях, когда могли бы ударно трудиться на производстве. Тут он немного дал маху, но от темы почти не отступил.
Так что три дня, которые мы потратили на репетицию речи, не прошли впустую.
Потом его несколько раз отправляли выступать в других коммунах. Меня тогда перевели сочинять пьесы для уездного ДК, и виделись мы нечасто. Я слышал, что по дороге в Мацяо с очередного философского собрания на дядюшку Ло напала бешеная собака, он поздно обратился к врачу и полгода тяжело болел. А потом и вовсе рассеялся (см. статью «Рассеяться»).
Помню нашу последнюю встречу: на лбу его белел целебный пластырь, сам он так исхудал, что от лица остались одни глаза, стоял на краю поля и смотрел за пасшейся рядом коровой. На спине у коровы сидела золотистая бабочка.
Я справился о его здоровье, и дядюшка Ло выпучил глаза:
– Странное дело, сам посуди! Собаки меня отродясь не кусали, а эта взяла и тяпнула за нынешнее место.
Слова его прозвучали немного странно.
Дядюшка Ло засучил штанину, чтобы показать мне рану. Он хотел сказать, что однажды порезал ногу серпом, потом упал и расшиб шрам до крови, теперь собака укусила – и снова туда же. Он никак не мог понять, почему все удары судьбы сыплются на одно и то же место.
– Заживает?
– Да с чего ему заживать?
– Уколы ставили?
– Хворь можно вылечить, а от судьбы не уйдешь.
– Надо верить, почтенные твои лета. Поправишься, все будет хорошо.
– Чего хорошего? Снова пахать, как проклятый. Рис обмолачивать, землю копать – чего хорошего? Лучше за коровами смотреть, как сейчас.
– Неужели не хочешь поправиться?
– Больному жизнь тоже не сахар. Лишний шаг сделать боишься, в нужнике толком не присядешь.
Он по-прежнему ловко отстаивал любую точку зрения.
В руках он держал маленький розовый радиоприемник – новый подарок от порожного сына. В деревне такой приемник был большой редкостью.
– Хорошая штука, – пояснил дядюшка Ло. – Разговаривает с утра до вечера, песни поет – и откуда только силы берутся.
Он поднес приемник к моему уху. Слышно было плохо – видимо, батарейка садилась.
– Я теперь всегда знаю, какая в Пекине погода, – похвастался дядюшка Ло.
Потом мне сказали, что к тому времени он был уже очень плох, держал у изголовья кровати погребальное платье и туфли – боялся, что не успеет вовремя переодеться. Но даже в последние дни как ни в чем не бывало вставал с постели, отводил на выпас коров, менял подстилку в коровнике, плел новые веревки для привязи и весело обсуждал со мной погоду в Пекине.