Не подчиниться таким порядкам нельзя. Сам король и пальцем не пошевелит, зато тебя до полусмерти изобьют алмазные стражи или обычные заключенные, желающие выбиться в алмазные стражи. Как говорится, «угостят смирительной дубинкой»[131]. Если дубинка не сработает, алмазные стражи предъявят охране гвоздь или лезвие, которое «изъяли» у нарушителя режима, после чего тебе наденут кандалы или ножную колодку, и жизнь начнется такая, что хуже смерти. Правда, несмотря на рассказы о зверствах королей, Куйюань признавал, что сидится в такой камере довольно спокойно: король следит за порядком, чтобы никаких потасовок, чтобы соблюдалась гигиена, чтобы полотенца висели ровно, а постели были заправлены как положено – тюремное начальство на такие камеры налюбоваться не может. А хуже всего сидеть в камерах с демократией, где короля еше не выбрали или где идет война королей. В таких камерах человеку никакой жизни не будет. Слово не так сказал – сразу крики, драка. Посидишь месяц в такой демократии, и если выйдешь с целым лицом, с двумя руками и на своих ногах, считай, тебе повезло…
Потирая чудом уцелевшую голову, Куйюань с дрожью в голосе рассказывал, что попал не куда-нибудь, а в камеру с демократией – повезло так повезло. Сидевшие там сычуаньцы, кантонцы и дунбэйцы провели уже «три великих сражения»[132], но все без толку. Тюремное начальство распорядилось надеть зачинщикам беспорядков ножные кандалы, но и это не помогло. Куйюань целыми днями дрожал от страха, ни разу не поспал по-человечески.
– Вижу, у тебя богатый тюремный опыт, – усмехнулся я.
– Нет-нет, – поспешно возразил Куйюань, – я человек законопослушный. Брось деньги у меня под носом – я не подниму.
– И в который раз тебя закрыли?
– В первый раз, честное слово. Разрази меня гром, если вру. А про тюрьму мне братец Яньу рассказывал.
Я не помнил братца Яньу.
– Ты что, и братца Яньу забыл? – удивился Куйюань. – Он ведь у нас директор, большой начальник. Младший брат Яньцзао. Вы с ним еще в баскетбол играли.
Тут я вспомнил, что у Яньцзао в самом деле был младший брат. Когда я приехал в Мацяо, Яньу еще учился в школе, потом мне рассказывали, что он написал какой-то контрреволюционный лозунг на передвижной сцене и сел из-за этого в тюрьму – я тогда из Мацяо уже уехал. Стало ясно, что память у меня слабеет.
Перед возвращением в Мацяо я слышал от многих знакомых о новой местной достопримечательности под названием ворота Тяньаньмэнь, будто даже командированные в уезд чиновники из столицы, посетив кумирню Цюй Юаня и Музей Революции, берут машину, чтобы посмотреть на местную Тяньаньмэнь.
Строго говоря, достопримечательность находилась на территории Чжанцзяфани, неподалеку от того самого шоссе G107, но поскольку объект числился собственностью мацяоского Яньу, его все-таки относили к Мацяо. Это была огромная усадьба, занимавшая несколько десятков му, с беседками, павильонами, мостами, галереями, садами, бамбуковыми рощами, лотосовыми прудами и декоративными горками. Все парки и павильоны носили какое-нибудь название, рядом с Эдемским садом стоял Павильон Реки Сяосян[133], и выглядело такое сочетание Запада и Востока довольно комично. Качество строительных работ оставляло желать лучшего – облицовочные кирпичи были уложены вкривь и вкось, а сверху перемазаны засохшим раствором, который никто не удосужился соскрести. И алюминиевые окна при попытке открыть их натужно визжали, словно раму заклинило. Уровень отделки вызывал некоторое беспокойство: поселившись в такой усадьбе, Линь Дайюй с одними окнами промаялась бы целый день. Изнывать от тоски, засыпать землей цветки вишен и жечь стихи ей было бы уже некогда. В лучшем случае успевала бы погорланить пару песенок в караоке.
Рядом шло строительство небольшой гостиницы в западном стиле, где собирались размещать журналистов, писателей и туристов, – говорили, горничных будут набирать исключительно в Цзянсу и Чжэцзяне[134].
Хозяина я не застал – Яньу жил в уездном центре и только изредка наведывался в деревню, чтобы посмотреть, как идут дела на двух заводах, которые он здесь построил. Мне издали показали его дом – тихую обитель посреди лотосового пруда. Я заметил, что на каждой стене двухэтажной обители висит по три, а то и по четыре кондиционера – такое изобилие выглядело уже странновато, будто у хозяина случился переизбыток кондиционеров, и он решил заполнить ими весь дом, даже в туалете повесил несколько штук.