Лавочник расплылся в улыбке: угощайтесь, угощайтесь! И сам подлил им вина.
Все перемещения бродячих нищих подчинялись строгому распорядку, в их рядах царила образцовая дисциплина – разумеется, чтобы выстроить такую армию, Дай Шицину пришлось немало потрудиться. Говорили, до него девятисумом был какой-то хромой из Цзянси, человек удивительной храбрости, с железным костылем, наводившим страх на всех нищих в округе. Но душа у того девятисума была черная: цзянсиец драл с попрошаек по три шкуры, лучшие наделы отдавал своим племянникам, а значит, рядовым нищим никогда не доводилось попастись на злачных пажитях. Дай Шицин, тогда еще в ранге семисума, однажды не выдержал, сговорился с двумя братьями по цеху и темной ночью забил хромого кирпичами. Оказавшись в ранге девятисума, он стал править справедливее прежнего государя, честно разделил земли и повелел нищим регулярно меняться наделами, чтобы никто не остался обижен, чтобы каждый мог «погреть свою чашку» в богатом доме. Еще он установил новое правило: если кто из нищих не мог просить подаяния по болезни, батюшка девятисум жаловал ему долю из общей сумы, и это нововведение не оставило равнодушным ни одного попрошайку.
Батюшка девятисум был нищим не только добродетельным, но и талантливым. На реке Ло стоял храм Улянь, где хранилась шарира с горы Путошань[55], и прихожан там всегда было много, а монахи жирели день ото дня. Но нищим не удавалось поживиться в храме даже чашкой риса, а силой действовать никто не решался из страха прогневить Будду. Батюшка девятисум был не суеверен и решил во что бы то ни стало погреть свою чашку в храме Улянь. Он отправился туда один, добился аудиенции у настоятеля и сказал, что хочет своими глазами увидеть шариру и убедиться, что она настоящая. Настоятель, не чуя подвоха, вынул драгоценный шарик из стеклянного пузырька и положил на ладонь батюшке девятисуму. А тот без лишних слов забросил реликвию в рот и проглотил – настоятель весь затрясся от ярости, схватил девятисума за грудки.
– Проголодался я у вас, пришлось заморить червячка! – оправдывался девятисум.
Монахи похватали свои дубинки:
– Бей оборванца!
– Бейте, бейте, пусть весь поселок узнает, что плешивые мудя из храма Улянь потеряли шариру! – пригрозил Дай Шицин.
Монахи не решались ударить девятисума, но и отпустить его не могли – толпились вокруг, едва не плача.
– Вот что, заплатите мне тридцать серебряных юаней[56], и я верну шариру.
– Как вернешь?
– Это не ваше дело.
Монахи не особенно ему поверили, но делать было нечего, пришлось вынести девятисуму тридцать серебряных юаней. Дай Шицин внимательно их пересчитал, спрятал за пазуху и выудил из сумы кротоновое семя, известное своими слабительными свойствами.
После приема кротонового семени батюшка девятисум убежал на задний двор храма и, выпучив глаза, изверг из себя целую лужу зловонной жижи. Настоятель с подручными кое-как выловили оттуда реликвию, омыли ее чистой водой и уложили обратно в пузырек, вознося хвалы Небу и Земле.
После той истории не было двора, из которого Дай Шицин ушел бы с пустыми руками, слава батюшки девятисума росла день ото дня, а его влияние распространилось до самого уезда Пинцзян, что на другом берегу реки Ло. Девятисумы из огромного портового Уханя проделывали долгий путь, чтобы поклониться Дай Шицину и назвать его своим наставником. Батюшка девятисум умел гадать: нагревал черепаший панцирь и по трещинам определял, в какую сторону лучше направиться за подаянием и какое время будет наиболее благоприятным: нищие, следовавшие его советам, ни разу не возвращались домой с пустыми сумами. Когда кто-то из горожан справлял котловины или похороны, за столом обязательно оставляли почетное место для батюшки девятисума. И если он не являлся, хозяевам от беспокойства кусок не лез в горло: а ну как нищие нагрянут толпой и устроят скандал? Некий господин Чжу, занимавший в свое время должность даотая[57], преподнес батюшке девятисуму черную арку с золочеными иероглифами – тяжелые палисандровые доски несла целая процессия.
На боковых досках было вырезано двустишие: «Постучавшему в десять тысяч ворот все страсти мирские – что небесные облака. В безбрежном сердце идущего с сумой нет знатных и простолюдинов».
А в иероглифах на верхней доске было зашифровано имя батюшки девятисума: «Чистый дух не смутить мирской суетой»[58].
Удостоившись подарка от самого даотая, батюшка девятисум купил в Чанлэ роскошный сыхэюань[59] из серого кирпича, стал давать деньги в рост и обзавелся четырьмя женами. Конечно, ему давно не было надобности самому просить подаяние, но в первый и пятнадцатый день каждой луны батюшка все равно выходил из дома с сумой, дабы показать остальным нищим, что остается с ними единым целым. Такой жест выглядел даже чрезмерным, но знающие люди говорили, что Дай Шицин не может иначе – если он не просит милостыни больше двух недель, его ноги начинают пухнуть, а стоит ему всего несколько дней походить обутым, как ступни покрываются зудящими красными пятнами, и он беспрестанно чешет их, раздирая кожу до крови.