Я своими глазами видел, как деревенские женщины беснуются на посевной, тащат какого-нибудь паренька к краю поля, всей гурьбой стягивают с него штаны и суют в мотню пару коровьих лепешек, «чтобы проучить негодника», а потом отпускают, весело хохоча. Конечно, с городскими парнями они вели себя не так развязно, но все равно частенько нам досаждали: садились на наши соломенные шляпы и заливались громким смехом; или просили подойти поближе, загадывали загадку и снова разражались хохотом, даже не дождавшись ответа. Сначала мы терялись оттого, что не расслышали загадки, но по их безумному смеху понимали, что загадку эту можно не отгадывать, что отгадывать ее ни в коем случае нельзя.
Заливные поля принадлежат к женскому полу, поэтому воду, которая выливается из сливных отверстий у межи, называют месячинами. Месячины (то есть менструации) бывают у женщин, бывают они и у полей, в этом нет ничего удивительного.
У рисовых полей есть смотрители, которые следят за уровнем воды, когда надо – закрывают сливы, когда надо – отворяют их и выпускают месячины. Обычно таким смотрителем выбирают кого-то из деревенских стариков, с мотыгой на плече он одиноко бродит между полей, и даже далеко заполночь можно услышать прерывистую дробь его шагов – чистые и гладкие, словно блестящие голыши, они сыплются друг за другом, врезаясь в ночи страдающих бессонницей.
Там, где у поля выходят месячины, всегда стоят чистые лужицы с песчаным дном, иногда в них плещутся рыбешки, отчаянно пытаясь вернуться на поле. Чтобы не ходить далеко к реке, женщины полощут в месячинах серпы с мотыгами, заодно моют руки и ноги, оттирают с лица пот и грязь, а умывшись, румяные, с блестящими глазами, идут встречать вечер каждая к своему очагу. Проходя мимо лужицы с месячинами, женщины словно преображаются. Целый день тяжелой работы покрывает их лица ржавым налетом, но вечером журчащие с полей месячины снимают ржавчину и возвращают коже сияние.
Раньше при слове «нищий» я всегда представлял себе исхудавшего человека, одетого в лохмотья. Мысль о том, что нищий может купаться в роскоши, показалась бы мне абсурдной. Но в Мацяо я понял, что ошибался: нищие бывают самыми разными.
Тесть Бэньи был как раз из тех нищих, что катаются словно сыр в масле, жил он еще богаче иных помещиков. Но не владел ни цунем земли, поэтому помещиком его назвать было нельзя. Не оказалось у него и лавок с фабриками, так что определить его в капиталисты тоже не получилось. В конце концов рабочая группа, проводившая земельную реформу, записала его «богатеем-попрошайкой». Партийные работники, проводившие все последующие проверки классовой принадлежности, пытались ревизовать это нелепое определение, но не нашли подходящей категории ни в одном директивном документе, поэтому тесть Бэньи так и остался «богатеем-попрошайкой».
Его звали Дай Шицин, жил он в поселке Чанлэ. Поселок этот стоял на пересечении торговых дорог, речных и сухопутных, и был исстари известен как сортировочная станция для зерна, бамбука, дерева, лекарственных трав, чайного и тунгового масел, так что жизнь там била ключом, в каждом квартале было полно веселых домов, опиумных курилен, ломбардов, кабачков, и вода в сточных канавах Чанлэ так густо пахла жиром, что деревенских, привыкших к пустой кукурузной похлебке, тошнило даже от ветра, летевшего с главной улицы. Поселок Чанлэ называли еще «малым Нанкином», и жители окрестных деревень не уставали хвалиться перед чужаками таким соседством. Деревенские отшагивали по несколько десятков ли, чтобы попасть в Чанлэ «на ярмарку», брали с собой пару листов табака или связку бамбукового лыка, дома говорили, что идут торговать, но на самом деле о торговле и не думали, просто хотели потолкаться на шумных улицах, послушать новые подступы, поглазеть на сказителей. И с какого-то времени на улицах Чанлэ стало появляться все больше нищих – тощих попрошаек со спутанными космами, ввалившимися щеками, разнопарными башмаками не по размеру и огромными голодными глазами.
Дай Шицин пришел в Чанлэ из Пинцзяна и скоро сделался главарем местных попрошаек. У попрошаек была своя табель о рангах: на нижней ступени иерархии стояли односумы, дальше следовали троесумы, пятисумы, семисумы и девятисумы. Дай Шицин был девятисумом, то есть нищим самого высокого ранга, его следовало величать «батюшка девятисум», и не было в поселке человека, который бы об этом не знал. На его посохе висела клетка с хохлатым скворцом, распевавшим: «Батюшка девятисум пожаловал!». И Дай Шицину даже не приходилось стучать в ворота или звать хозяев, люди сами встречали его, расплывшись в гостеприимных улыбках. От обычных попрошаек можно было отделаться черпаком риса, но батюшке девятисуму следовало подносить полную миску, а иногда и что-нибудь посущественнее: некоторые хозяева совали ему в карманы деньги или копченые куриные лапы, любимое батюшкино угощение.