Однажды какой-то приезжий торговец солью, не знакомый с местными порядками, попытался отделаться от батюшки девятисума медным грошом. Батюшка в ярости отшвырнул подачку, и она со звоном полетела на пол.
Лавочник еще никогда не встречал таких несговорчивых нищих, у него чуть очки с носа не упали.
– Как это прикажете понимать? – гневно воззрился на него батюшка девятисум.
– Ты… ты… ты еще и недоволен?
– Я – батюшка девятисум, побывал в девяти областях и сорока восьми уездах, но нигде еще не встречал таких бесстыжих лавочников!
– Ну и дела, кто у кого подаяния просит? Просишь, так бери, а нет – ступай себе, не докучай людям.
– Ты, стало быть, решил, что я прошу у тебя подаяния? Я – прошу подаяния? – Девятисум выкатил глаза, полный решимости как следует проучить тверезого щенка. – Все мы под небом ходим, сегодня в дверь постучала радость, завтра – горе. Настала лихая година, Поднебесная терпит бедствия, здесь свирепствует засуха, там бушует потоп, народ мыкает горе и в столице, и в глухих деревнях. Пусть Дай Шицин – обычный простолюдин, он понимает, что в основе мироустройства лежит сыновний долг и преданность государю, что человеколюбие и справедливость – столпы, на которых зиждется порядок в Поднебесной. Благородный муж ценит государство превыше семьи, а семью превыше самого себя. Разве хорошо, если Дай Шицин станет просить подаяния у государства? Нехорошо. А если явится с протянутой рукой к родителям, братьям, дядьям и свойственникам? Тоже нехорошо. Я исходил босыми ногами всю округу, благородному мужу должно учиться стойкости у небесных тел, что сменяют друг друга, не зная отдыха и покоя[54]. Я не грабил, не воровал, не вымогал, не ловчил, не обманывал, не пресмыкался, ни на кого не надеялся, жил своим умом, так неужели я буду терпеть унижения от какого-то богатея? Видал я вашего брата – разжился двумя медяками, а уж деньги глаза застят… Убери свои подлые гроши, убери!
Непривычный к таким проповедям торговец вскинул руки и попятился в свою лавку, уклоняясь от брызг слюны изо рта батюшки девятисума:
– Добро, добро, куда мне с тобой тягаться. У меня дел по горло, иди своей дорогой.
– Идти? Нет, пока мы с тобой не покончим, я никуда не пойду. Скажи на милость, я просил у тебя подаяния? Когда такое было?..
Лавочник с кислой миной сунул батюшке девятисуму еще несколько медяков, уже понимая, что битва проиграна:
– Все так, ты не просил подаяния, ты ничего у меня не просил.
Девятисум не взял денег и, задыхаясь от возмущения, уселся на пороге соляной лавки:
– Подлые гроши! Я не подаяния прошу, а справедливости! Если докажешь, что правда на твоей стороне, забирай хоть все мои деньги!
Он зачерпнул из сумы целую пригоршню медяков – куда там лавочнику с его подачкой! Монеты Дай Шицина сверкали так ярко, что вокруг мигом собралась целая толпа ребятни, и если бы девятисуму срочно не понадобилось в отхожее место, лавочник ни за что бы от него не отделался. Когда Дай Шицин вернулся, лавка была уже заперта на все замки, и как он ни стучал, хозяева не открывали, только грязно бранились из-за ворот.
Спустя несколько дней торговец устроил праздник в честь открытия соляной лавки, приготовил вина и мяса, пригласил соседей и всех важных людей поселка. И не успели отгреметь праздничные петарды, как вдруг у лавки собралась целая толпа нищих в грязных и вонючих лохмотьях, они теснились вокруг столов, кричали на все голоса. Хозяин дал им пампушек – нищие сказали, что пампушки прокисшие, и побросали их на пол. Из лавки вынесли целую кадушку вареного риса – нищие заявили, что в рисе песок, и заплевали им всю улицу, так что прохожим было некуда ступить, а гости один за другим стряхивали рис, залепивший им лбы и носы. В конце концов четверо нищих с гонгами и барабанами пробрались к самому столу, чтобы исполнить поздравительную песню хуагу, но их лохмотья оказались с ног до головы вымазаны в собачьем дерьме и свином навозе, так что гости вынуждены были зажать носы и убраться восвояси. А нищие не упустили случая украсить своими плевками все изысканные яства, оставшиеся на столе.
Гости разбежались, и лавочник наконец понял, какую развязил беду и как страшен бывает батюшка девятисум. Бедняга попросил соседа сходить к батюшке и вымолить ему пощаду. Дай Шицин дремал под деревом у пристани и на ходатая даже не посмотрел. Лавочнику ничего больше не оставалось, он раздобыл две копченые свиные головы, два кувшина со старым вином и сам пришел с повинной к батюшке девятисуму, да еще передал через соседей взятку какому-то семисуму, чтобы прежде тот замолвил за него словечко. Только тут Дай Шицин приподнял веки и процедил сквозь зубы, что денек нынче выдался жаркий.
Лавочник бросился к нему с веером.
Дай Шицин только зевнул и махнул рукой: «Знаю».
Лавочник не понял, что хотел сказать батюшка девятисум, но был рад и такому ответу. Вернувшись домой, он увидел, что попрошайки разошлись, за столом осталось всего четверо нищих, которые назвались местными пятисумами, они пировали вином и мясом, но держались уже не так развязно, как в начале.