Больше всего Фуча любил слушать разные городские истории и рассказы про науку, про Марс и Уран. Он окончил девять классов и отличался научным складом ума, например, понимал, как работает вязень (то есть магнит), и говорил, что, если враги снова прилетят бомбить Мацяо, можно будет смастерить большущий вязень и притянуть к нему вражеские самолеты – средство это куда более надежное, чем разные зенитные орудия и реактивные снаряды.
Он невозмутимо обдумывал все мои возражения и почти не выказывал удивления перед разными научными знаниями, которыми я любил прихвастнуть: что бы ни случилось, на кукольном лице Фуча сохранялось степенное выражение, не изменявшее ему даже в минуты огромного горя или великой радости. Лицо процеживало все его чувства, оставляя на поверхности лишь неизменное сочетание приветливости и застенчивости, а еще ясный взгляд, наблюдающий за тобой, когда ты этого совсем не ждешь. Поймав на себе взгляд Фуча, было невозможно отделаться от ощущения, что ему известно о тебе абсолютно все, что от него не укрылся ни один твой поступок. За его глазами словно прятались еще одни глаза, за его взглядом – еще один взгляд, от которого нельзя было ничего утаить.
Фуча куда-то ушел и скоро вернулся с полосатой дыней в руках – наверное, сорвал ее на чьем-то огороде. Мы поели, он вырыл в земле ямку, аккуратно сложил туда корки с семечками и засыпал ямку землей.
– Время позднее, давай спать.
Я лупил себя по ногам, сражаясь с комарами.
Фуча нарвал каких-то листьев, натер мне руки, ноги и лоб, и это в самом деле помогло, комары стали гудеть потише.
Я смотрел на луну, показавшуюся над хребтом, слушал кваканье лягушек из лога, и не мог успокоиться:
– И что, мы так запросто ляжем спать?
– Поработали, пора и отдохнуть.
– Бэньи велел к утру залить поле водой.
– Ну и что.
– А вдруг он придет проверить?
– Не придет.
– Откуда ты знаешь?
– Тут и знать нечего, точно не придет.
Я немного удивился.
Фуча уже знал, что я спрошу дальше:
– Суеверие, деревенское суеверие, не спрашивай. – Он лег рядом, повернулся ко мне спиной и поджал ноги, собираясь захрапеть.
Я не умел как он – засыпать и просыпаться, когда заблагорассудится. Было самое время поспать, но я не мог сомкнуть глаз и попросил Фуча рассказать какое-нибудь просторечие (см. статью «Просторечие»), хотя бы и про суеверия. Наконец он сдался на мои уговоры, но предупредил, что слышал эту историю от деревенских (собираясь поведать о каком-нибудь значительном событии, Фуча непременно сообщал, откуда о нем узнал, чтобы в случае чего избавить себя от подозрений).
Деревенские рассказывали, что прежним хозяином этого поля был Маогун, заклятый враг Бэньи. Когда началась коллективизация, Маогун наотрез отказался вступать в кооператив – все поля вокруг давно были общими, только его земля оставалась в единоличном хозяйстве. Тогда Бэньи, как начальник кооператива, перекрыл воду, поступавшую с верхних полей на участок Маогуна. Маогун все равно артачился, ходил с ведрами к реке и сам таскал воду на поле, но к Бэньи на поклон не спешил. И в конце концов, пока Маогун лежал дома с грудной болезнью, толпа деревенских во главе с Бэньи, выбросив лозунг: «Освободим Тайвань!» и прихватив с собой бадьи для обмолота, прибежала собирать урожай на его поле.
Земли у Маогуна было много, к тому же одно время он возглавлял местный управляющего комитет, и новая власть определила его как помещика и национального предателя. Потому и поле его называлось Тайванем. Хотя на самом деле национальным предателем Маогун оказался почти ни за что: при японцах Мацяо и еще восемнадцать