Однажды в хибаре, где жила семья Яньцзао, ветром обрушило соломенную крышу, и он попросил деревенских помочь ему с починкой. Я тоже ходил помогать, месил глину. И наконец увидел знаменитую старуху – с самым добродушным видом она разводила огонь на кухне и совсем не походила на ту злобную ведьму, о которой рассказывали местные.
К полудню крыша была готова. Деревенские собрали свои инструменты и стали расходиться по домам. Яньцзао бежал за ними, крича:
– Куда же вы идете, не пообедав? Куда же вы идете? Где это видано?
Запах жареного мяса с кухни давно гулял по двору, и я тоже не понимал, почему все решили разойтись. Но Фуча объяснил, что деревенские ни за что не сядут за стол в доме Яньцзао, даже чашку с чаем от него не примут. Все знают, что в его доме живет старая отравница.
Икнув от испуга, я тоже поспешил прочь.
Скоро Яньцзао пошел по деревне от дома к дому, умоляя работников вернуться и пообедать. Постучал он и в нашу дверь – не говоря ни слова, сердито бухнулся на колени и отбил лбом три звонких земных поклона.
– Хотите, чтобы я в реку бросился? Чтобы на суку повесился? От самой глубокой древности до сего дня не было такого порядка, чтобы люди поработали даром и не сели с хозяином за стол. Вы и Яньцзао обидели, и всех домочадцев Яньцзао, мне теперь одно остается – помереть у вас на пороге!
Мы принялись испуганно поднимать его с колен, оправдывались, что дома нас ждал готовый обед, мы сразу не думали оставаться. Да и толку от нас на стройке было мало, и так далее, и тому подобное.
Он битый час пытался хоть кого-то зазвать на обед, весь взмок и едва не плакал:
– Я знаю, вы просто не верите старой ведьме, вы ей не верите…
– Нет-нет, что ты такое говоришь…
– Ей вы не верите, а мне почему не верите? Мне что, сердце у себя вырвать, печень с легкими вырезать, чтобы вы поверили? Ладно, не верите – не ешьте. Братуля сейчас отмоет котел и заново все приготовит. Если кто не верит, идите и посмотрите. А эту ведьму старую я и близко к котлу не подпущу…
– Яньцзао, зачем это?
– Смилуйтесь, пощадите! – он снова бухнулся на колени и стал стучать лбом по полу, словно толок чеснок.
Яньцзао обошел всех деревенских, которые помогали ему чинить крышу, и отбил столько земных поклонов, что по лбу его ручьем текла кровь, но никто так и не согласился разделить с ним обед. Яньцзао был верен своему слову: всю еду из котла он выбросил в канаву и велел сестре заново промывать рис, покупать мясо и готовить еще одно угощение на три стола – к тому времени деревенские уже выходили на дневные работы. Бабку свою он связал и усадил на обозрение всей деревни под большим кленом у околицы, подальше от кухни. Я из любопытства сходил туда посмотреть: полуобутая отравница сидела в полудреме, скосив глаза куда-то направо и вверх, ее беззубый рот механически шевелился, издавая какие-то слабые нечленораздельные звуки. От старухиных штанов уже разило мочой. Несколько деревенских пащенят собрались в сторонке и с опаской на нее поглядывали.
Во дворе Яньцзао снова накрыл три стола с мясом и рисом, но никто к нему не пришел. Только братуля сидела одна у стола, вытирая слезы.
Потом городские все-таки не устояли перед дармовым угощением, да и суеверных среди нас было немного. Не помню, кто подал пример, но в конце концов компания парней из «образованной молодежи» уселась за стол Яньцзао, и каждому досталось по несколько кусков говядины. Кто-то из парней прошептал, вытирая жирные губы: я уже и забыл, как мясо выглядит! Черт с ним, что отравленное, хоть наемся до отвала перед смертью.
Наверное, с того дня Яньцзао чувствовал себя обязанным перед нами. Мы почти перестали сами носить хворост – не успевали изжечь одну вязанку, как Яньцзао уже тащил следующую. Он прекрасно умел носить тяжести. На моей памяти Яньцзао все время что-нибудь тащил: или коромысло с навозом, или охапку хвороста, или большую грязную молотилку. Его плечи не знали отдыха ни зимой, ни летом. Ни в ясные дни, ни в непогоду. Когда он шел налегке, весь его силуэт создавал какое-то странное и отталкивающее впечатление, Яньцзао напоминал улитку без панциря. Или инвалида с тяжелым увечьем: без коромысла он плохо держал равновесие, качался из стороны в сторону, мог на ровном месте оступиться и полететь вверх тормашками, часто запинался о камни, сбивая ступни в кровь.
Если он нес хлопок, то нагружал его в корзины столько, что его самого было не видно под коромыслом, издалека это выглядело как настоящее чудо: две снежные горы сами вприпрыжку идут по дороге.
Однажды мы с ним носили куда-то зерно, и на обратном пути он положил в свои корзины по булыжнику. Объяснил, что коромысло нужно немного придавить, иначе идти будет неудобно. И правда, стоило коромыслу согнуться от тяжести, как оно слилось с телом Яньцзао в единое целое, и каждый его мускул стал двигаться в такт покачивающимся корзинам, а походка сделалась так упруга, что он быстро обогнал меня и исчез где-то вдали, хотя пустые корзины только что нес с посеревшим лицом, ступая суетливо и бестолково.