Не могу достоверно описать, что произошло. Знаю, что метнулся вперед с желанием убить соперника; знаю, что рано утром меня нашли избитого и окровавленного, с отпечатками пальцев на горле. Меня отвезли в Патнем-Хаус, где я несколько дней провалялся в бреду. Знаю только то, что мне рассказали. Придя в себя, я попросил позвать портье.
— Миссис Коррей с дочерью все еще живут в гостинице? — спросил я у него.
— Повторите, пожалуйста, фамилию.
— Коррей.
— С такой фамилией у нас никто не жил.
— Прошу вас, скажите мне правду, — попросил я с обидой. — Вы видите, я выздоровел, не обманывайте меня.
— Даю вам честное слово, — сказал портье с неподдельной искренностью. — У нас не было постояльцев с такой фамилией.
Его слова потрясли меня. Несколько минут я лежал в полном молчании, потом спросил:
— А где доктор Дорримор?
— Он выехал утром после вашей драки. Ну и отделал он вас.
Таковы факты этой истории. Маргарет Коррей теперь моя жена. Она никогда не была в Оберне, и в те недели, о которых я попытался рассказать так, как они сохранились в моей памяти, жила у себя дома в Окленде, не зная, где любимый и почему он не пишет. Однажды я прочитал в «Балтимор сан» следующее:
«Профессор Валентайн Дорримор, гипнотизер, собрал прошлым вечером полный зал. Лектор, проживший большую часть жизни в Индии, продемонстрировал удивительные способности, погружая одним своим взглядом в гипноз всякого, кто решался на эксперимент. Дважды он гипнотизировал всю аудиторию (за исключением репортеров), заставив слушателей пережить необыкновенные иллюзии. Важным моментом лекции было раскрытие методов работы индусских факиров на их знаменитых представлениях, о которых мы знаем из рассказов путешественников. По словам профессора, эти чародеи добились такого мастерства в своем деле, которое он у них изучал, что совершали чудеса, просто погружая зрителей в гипноз, и потом говорили, что те должны видеть и слышать. Некоторую тревогу внушает его уверенность, что особенно восприимчивый субъект может удерживаться в царстве иллюзии недели, месяцы и даже годы, находясь под воздействием внушаемых ему галлюцинаторных видений».
Генри Сейлор, убитый в драке с Антонио Финчем в Ковингтоне, был репортером «Коммершиэл» в городе Цинциннати. В 1859 году пустующий дом на Уайн-стрит в Цинциннати стал предметом волнений горожан: по слухам, странные видения и звуки возникали здесь в вечернее время. Исходя из свидетельств многих уважаемых окрестных жителей, никаких других предположений, кроме того, что в доме обитают привидения, быть не могло. Толпы на тротуаре видели входящие в дом и выходящие из него фигуры, в облике и поведении которых было нечто странное. Никто не мог сказать, как они появлялись на лужайке, направлялись к парадному входу и в каком месте исчезали на обратном пути; каждый твердил свое, не соглашаясь с остальными. Так же несхожи были и описания самих фигур. Смельчаки из любопытствующей толпы вечерами вставали у дверей дома, чтобы преградить им путь или хотя бы рассмотреть поближе. Говорили, что эти отважные люди не могли удержать дверь, их всегда отбрасывала некая невидимая сила, некоторые даже серьезно пострадали; дверь открывалась как бы сама собой, впуская или выпуская призрачных гостей. Дом носил название Раско-Хаус, по фамилии семьи, жившей в нем несколько лет; члены семьи исчезали один за другим, последней исчезла старая женщина. Поговаривали о преступлении, о серии убийств, но никаких доказательств не было.
Однажды, когда ажиотаж вокруг дома достиг апогея, Сейлор пришел в редакцию «Коммершиэл» за получением очередного задания. Там его ждала записка от главного редактора: «Проведи ночь в доме с привидениями на Уайн-стрит и, если нароешь что-нибудь стоящее, получишь две колонки». Сейлор подчинился приказу, он не мог рисковать работой в газете.
Известив полицию о своих планах, он еще засветло проник в дом через заднее окно, обошел пустой и пыльный дом без всякой мебели и наконец устроился в гостиной на старом диване, который притащил из другой комнаты, и стал наблюдать, как за окном сгущаются сумерки. До наступления темноты на улице собрались любопытствующие, они стояли и молча ждали. Иногда среди них объявлялся какой-нибудь зубоскал, заявлявший, что ничему не верит и ничего не боится, отпускавший презрительные замечания или непристойные выкрики. Никто не знал о находящемся внутри дома нетерпеливом наблюдателе. Сейлор боялся включить свет, незанавешенные окна выдали бы его присутствие, и он мог стать объектом оскорблений, возможно, даже рукоприкладства. Кроме того, он слишком трепетно относился к работе и не хотел ослабить свою восприимчивость или изменить привычные условия, при которых, по утверждениям свидетелей, проходили эти шествия.
