Было то же самое время года и приблизительно то же время дня, как и в прошлый раз. Как и тогда, громко верещали сойки, мрачно шумели деревья, и в этих двух звуковых образах я находил своеобразные аналогии открытому хвастовству мистера Джо Данфера и таинственной сдержанности его манер, смеси грубости и нежности в его единственном литературном опыте — эпитафии. В долине, казалось, ничего не изменилось, за исключением коровьей тропы, почти полностью заросшей сорной травой. Но когда мы вышли на вырубку, я увидел там большие изменения. Среди пней и стволов упавших деревьев трудно было отличить те, что срубили «по китайской методе», от тех, что валили «по местной». Похоже, варварство Старого Света и цивилизованность Нового уладили свои противоречия через третейский суд — объективный распад, так рушатся и цивилизации. Холмик остался тот же, только он весь зарос ежевикой, вытеснившей более слабых собратьев; и аристократические садовые фиалки уступили место родственнику-плебею — возможно, вернув свой первоначальный облик. Другая могила — большой неровный холм — располагалась рядом с первой, которая будто съежилась в сравнении с таким соседством; в тени нового надгробия старое — смиренно покоилось, а удивительная эпитафия была почти не видна под слоем земли и листьев. С точки зрения литературных достоинств новая надпись уступала старой и даже вызывала отвращение скупым и грубым юмором:
«Джо Данфер. Окочурился».
Я равнодушно отвернулся от нового надгробия и, смахнув листья с плиты покойного язычника, вернул свету насмешливые слова, которые после долгого забвения обрели свежесть и некоторый пафос. Мой проводник, прочитав их, тоже, казалось, посерьезнел, и мне представилось, что под его эксцентричными манерами таится скрытая мужественность, почти достоинство. Но очень быстро прежнее выражение, в котором было что-то нечеловеческое, провоцирующе знакомое, вновь зажглось в его больших глазах, отталкивающих и привлекательных. Я решил, что пора, если удастся, раскрыть наконец тайну.
— Друг мой, — сказал я, показывая на маленькую могилу, — что, Джо Данфер убил этого китайца?
Откинувшись на дерево, он смотрел поверх второй могилы — может быть, в голубое небо впереди. Не меняя позы и не переводя взгляда, он медленно проговорил:
— Нет, он справедливо лишил его жизни.
— Выходит, действительно убил.
— Убил? Да, конечно. И все это знают. Разве он не признался в этом, стоя перед коронерским судом? И разве там не вынесли приговор: «причина смерти — христианские чувства, живущие в груди белого человека»? И разве церковь на Холме не отлучила из-за этого Виски? И разве суверенный народ не избрал его мировым судьей, чтобы потом сделать проповедником? Не знаю уж, где вы только были.
— А что, Джо убил его, потому что китаец не научился или не захотел научиться валить деревья, как белый человек?
— Конечно! Так записано на бумаге, значит — так и есть. И то, что мне известно другое, не отменяет правду закона. Не я устраивал похороны, и не меня приглашали на суд. Но Виски ревновал ко мне. — Маленький негодник надулся как индюк и притворился, что поправляет воображаемый галстук-бабочку, глядя в ладошку, которую держал перед собой как зеркало.
— Ревновал к тебе? — забыв о манерах, повторил я с удивлением.
— Я же сказал. А почему нет? Разве я плохо выгляжу?
Он вновь напустил на себя наигранную грацию, разглаживая складки на потертом жилете. Затем, придав голосу необычайную сладость, заговорил как можно тише:
— Виски души не чаял в этом китайце, только я один знал, как он его обожал. Глаз с него не спускал, чертова образина. Однажды неожиданно заявился сюда и увидел, что мы бездельничаем — А Уи спал, а я вытаскивал тарантула из его рукава. Виски схватил мой топор и стал им размахивать. Я увернулся — меня тогда как раз укусил тарантул, но А Уи получил сильный удар в бок и рухнул на землю. Виски уже прицеливался, чтобы нанести удар и мне, но тут заметил на моем пальце ядовитого паука и понял, какого свалял дурака. Отбросив топор, он упал на колени перед А Уи, тот последний раз дрыгнул ногой, открыл глаза — такие же большие, как у меня, — протянул руки, привлек к себе уродливую голову Виски и держал так ее до конца. Все случилось быстро — по телу А Уи прошла судорога, он издал короткий стон и испустил дух.
По мере повествования рассказчик преображался. Пока он вел свой странный рассказ, с его лица сошло все комическое или, точнее, сардоническое, и я с трудом сохранял спокойствие. А этот прирожденный актер так захватил меня, что сочувствие к остальным dramatis personae[61] переключилось целиком на него. Я сделал шаг вперед, чтобы взять его за руку, но тут лицо рассказчика осветилось широкой улыбкой, и он продолжил с насмешкой:
